<

Воля как врожденный темперамент человека

Просмотров: 1487

Оглавление:

Книга первая

Введение

Глава I — «О физике человека и метафизике природы»

Глава II- «О психическом, телесном и физиологическом»

Глава III- «О воле»

Глава IV — «О разумном эгоизме и таланте»

Глава V -«О Сократовском даймонии и гениальности»

Глава VI — «О познании, самопознании и созерцании»

Глава VII — «Диалектика афоризмов»

Глава VIII- «О страхе, беспокойстве и неудовлетворенности»

Глава IX — «Об ограниченности горизонта мышления и о субъективном в объективном»

Глава X — «О привычках, привязанностях и зависимостях»

Глава XI- «О метафизики брачных отношений»

Глава XII- «О проблеме абортов»

Книга вторая — «Краткое описание философско-психологических систем»

Глава XIII — «О сущности религиозной философии»

Глава XIV — «О диалектическом материализме ленина»

Глава XV — «О философии Артура Шопенгауэра»

Примечание — «об основах морали в философии Шопенгауэра, изложенных им в своем конкурсном сочинении «две проблемы этики» в отделе «об основах морали»»

Глава XVI — «О философии естественной души Ламетри»

Глава XVII — «О просветительстве Жан- Жака руссо»

Глава XVIII — «О философии экзистенциализма Сартра»

Глава XIX — «О физиологии Сеченова»

Глава XX — «О нервно-психической энергии Бехтерева»

Книга третья

Глава XXI — «Предпослание»

Глава XXII — «Математическая классификация темпераментов. Таблица темпераментов»

Глава XXIII — «О даймониальной направленности нервно-психической энергии»

  1. Разумно-иррациональный тип
  2. Чувственно-волевой тип

III. Интуитивный тип

Глава XXIV — «О потребительской направленности нервно-психической энергии»

  1. Рациональный тип
  2. Волевой тип
  3. Интуитивный тип

Глава XXV — «Отдающая направленность нервно-психического либидо»

VII. Ощущающий тип

VIII. Эмоциональный тип

  1. Мыслительный тип
  2. Интуитивный тип

Глава XXVI — «Амазонская направленность нервно-психического либидо»

  1. Аналитически-волевой тип

XII. Эмоционально-иррациональный тип

XIII. Рационально-рассудочный тип

XIV. Интуитивный тип

Глава XXVII- «Астрологическое соответствие типов»

Глава XXVIII- «Постскриптум»

Книга четвертая

Глава XXIX- «Пролегомены»

Глава XXX — «О человеке, как возможность»

Глава XXXI — «Частные размышления об общем благе»

Глава XXXII — «О состоянии пролонгированного аффекта»

Глава XXXIII — «О смысле существования (о смысле жизни)»

Глава XXXIV — «Заключение»

Примечание

Книга первая

О Друг, вникай!

Что полночь говорит? Внимай!

«Был долог сон, —

Глубокий сон, развеян он.

Мир – глубина,

Глубь эта дню едва видна.

Скорбь мира эта глубина, —

Но радость глубже, чем она:

Жизнь гонит скорби тень!

А радость рвется в вечный день –

В желанный вековечный день!»

Фридрих Ницше:

«Так говорил Заратустра»

Введение

Когда в своем познании человек – если, конечно же, он есть субъект познающий, а не просто существующий – ретроспективно созерцает все предшествующие его бытию эпохи, то неминуемо он задается вопросом: В каком отношении все предшествующее ему самому соотносится с его весьма скромной и мимолетной жизнью? Тогда, скорее всего, он пытается проникнуть в тайны мироздания, понимая при этом, что все тайны находятся в нем самом. Теперь ему остается в своем познании сделать самый важный шаг в своей жизни – шаг в самого себя, где, по его интуитивному убеждению, находится основа того, что видимо зрением, но и, в то же самое время, недоступно объективному пониманию и познаванию. Великие памятники письменности древних времен начинают прояснять его сознанию ту грандиозную сопричастность каждого живого индивидуума к великой мистерии и иллюзии, которую принято называть жизнью, и, в основе которой прочно и незыблемо пребывает пессимизм – мать всего живого на нашей бренной земле, полной страданий и лишений для каждого отдельно взятого индивидуума. Но больше всего его начинает поражать тот факт, что явления жизни имеют одно общее свойство – они повторяются из года в год, из века в век, из тысячелетия в тысячелетие: «Бывает нечто, о чем говорят: «смотри, вот это новое»; но это было уже в веках, бывших прежде нас» («Книга Екклесиаста» Гл.1,1-12). Одна философская картина мира сменяется другой, — атомическая, механистическая, гальваническая, электронная и.т.д. – то есть каждая из них во время своего бытия признавалась истинной, но время, прошедшее с тех пор, указывает, что это были всего лишь человеческие заблуждения, которые и определяют путь всего объективного и материалистического; следовательно, и реального. Теперь он понимает, что объективно данное в настоящий момент времени есть видимая, внешняя форма явлений и вещей, которое, имея свойство бесконечно изменять свою внешнюю форму, в скором будущем перестанет быть реальной и истинной. Но, проникнув в сущность этих явлений, человек познает их неизменное свойство – идеальность и субъективность; что позволяет ему познать идеальность жизни по своей сути, а материализм, исходя из этого, предстает перед ним, как абстрактная форма идеализма, т.е. его абстракция, как одна из частей целого и идеального мира.

Например; чашка – это идеальный объект. Из нее можно пить, ее можно представлять себе, как некий целый образ, так же в нее можно что-либо положить или, грубо говоря, использовать по другому назначению, т.е. она есть нечто идеальное, или платоновская идея. Тогда, как осколок этой самой чашки, есть объект материальный, для определения которого человек может только предполагать, что он является осколком, или частью (абстракцией), идеального целого. И чтобы предположить с большой долей достоверности принадлежность этого осколка именно к этой чашке, последний должен иметь в своем сознании идеальный образ (идею) чашки. Если такого образа в его представлении нет, то, что есть этот осколок и к чему он соотносится, понять ему будет невозможно. Но как бы то ни было, материалист в своих действиях пытается склеить из этих осколков чашку, ибо посредствам питья из них утолить полностью жажду невозможно, потому как для этого необходима чашка. Идеалист же, в отличие от материалиста, вообще не утоляет жажду, ибо не замечает даже осколков, потому как ищет саму чашку, из которой надеется напиться единожды и навсегда. В конечном итоге, они оба, испытывая жажду всю свою жизнь, становятся обладателями заветной чашки. Напившись, материалист тогда воскликнет, словами Соломона, «Все суета сует!», а идеалист разочаровывается осознанием того, что чашка находилась всегда при нем, в его кармане, а он наивно этого не замечал. И здесь им в голову приходит неожиданное понимание того, что для того, чтобы материалисту собирать осколки чашки, эту чашку, по крайней мере, должен был кто-то разбить; идеалисту же открывается, что для того, чтобы чашка имела место быть, ее должен был бы кто-то слепить из кусочков. «Целая жизнь – любовь, горести, успехи, трудности, творчество, поиск, — и не остается ничего, кроме нескольких разрозненных частей целого, которое и составляло эту жизнь» — говорил Высоцкий, самый знаменитый и всеми любимый русский пессимист, своей жене Марине Влади.

Тогда они оба понимают, что это сотворил бог – для первого он видится, пришедшим на землю с мечом, чтобы им разбить чашку в наказание за грехи; для второго же, он представляется любовью, которая снизошла к нему и освободила его от вечной жажды, слепив для него чашку, в ознаменование завершения страдания. Отсюда становится понятным, что материалист обречен на пожизненную суету, спешку и торопливость, он как бы боится не успеть собрать чашку, из которой надеется испить блаженства. Поэтому его швыряет из крайности в крайность, он кидается на все подвернувшееся под руку без особых раздумий, ибо количественная составляющая его стремлений довлеет над его действиями. Идеалист же наоборот, выбирает один для себя путь, которым следует, но для начала он должен путем проб и ошибок найти его, или прочувствовать субъективно; в процессе же своего движения он с легкостью отбрасывает все мелкое и лишнее (в его понимании), а стремится к тому, к чему, собственно говоря, сам не понимает, — хотя позже он и осознает, что вместе с мелким и лишним он выбросил и осколки того, чего искал. Здесь же ему становится понятной другая истина: чтобы найти нечто нужно это нечто потерять, а материалисту истина открывается обратная; чтобы понять, в чем нет нужды необходимо это приобрести. Первый, в таком случае, познает необходимость в действии, второй же, начинает смутно ощущать свободу в существовании (бездействии) – что для них обоих являются понятиями противоположными их естеству; ибо идеалист свободу понимает в своей сущности (Esse), а необходимость в действии (Operari), — как учил Шопенгауэр, — а материалист наоборот – необходимость видит в существовании, а свободу в действии (свобода выбора), — как учил Ленин. Следовательно, как следует из этого примера, материалист разбивает чашку (целое), чтобы идеалист ее собирал для того, чтобы материалист ее вновь разбил. В таком вот взаимодействии, судя по всему, существует идеализм с материализмом, где первый действует априори, исходя из причинности; второй – апостериори, исходя из случайности. И каждый, по определению, является друг для друга богом, — хотя признаться в этом друг другу не желают, ибо считают сами себя лучше всех других. Таким образом, бог для них предстает в виде случайности, которая есть и удача и фортуна и заблуждение и ошибка и несчастье – то есть, жизнь, по своей сути, видится ими, как последовательность случайных событий (акциденций), которые в будущем окажутся необходимыми, — естественно по воле божьей. Ибо «случай бог изобретатель» — говорил Пушкин: то есть, Воля есть Бог, и, сообразно с ее движениями происходит все, что происходит в нашем подлунном мире, к которому мы все тем или иным образом сопричастны. Еще Леонтьев А. Н. абсолютно верно подмечал, что воля есть «глубоко личностный процесс», и говорил так: «Во мне происходит какой-то процесс, это и есть воля — процесс внутренний, очень тонкий и очень сложный. Это каркас, на который я натягиваю свой анализ, грубая схема, векторное сложение мотивов, самое вульгарное, кстати. Потому что они вступают друг с другом в очень сложные отношения. Значит, проникновение в проблему воли потребовало от нас проникновения в мотивационную сферу личности, вот почему воля — глубоко личностный процесс. И если мы не рассмотрим отношения, которые возникают внутри сознания, порождаясь его развитием, если мы не рассмотрим эти внутренние процессы как самопорождающиеся, мы не сможем решить проблему воли» («Воля»., Вестн. Моск. Ун-та. Сер. 14, Психология. 1993. № 2, 3-14 c.). Таким образом, полагая волю как врожденный темперамент, нам становится понятным почему самая древнейшая борьба, которую ведет человек, судя по всему, с самого начала своего сотворения, происходит с самим собою, то есть со своей волей, и почему, увы, человек всегда выходит из этой борьбы побежденным. Ибо, как говорил Ницше: «Человек – это то, что должно быть побеждено». С другой стороны, мы видим, что когда человек существует гармонично со своей волей, он всегда чувствует наслаждение, поэтому ему и представляются все его действия, как глубоко личностные, волевые акты, в которых,- или после которых, — он чувствует гордость за себя, гордость за то, что он де смог сотворить то, что сотворил; поэтому и каждый индивидуум зрит себя субъектом волевым, а выражение «безвольный» теперь и всегда является оскорбительным. Посему воля есть внутренний шпиль, что и необходимо называть врожденным темпераментом – другого свойства воли, до сего дня еще не придумано. По этому поводу, Розанов уже так говорил: «В гармонии совести своей с тремя указанными идеалами человек имеет неразрушимое ядро для своей деятельности, восходящей по праву и необходимости к Воле, создавшей его первоначальную природу«. Следовательно, я беру это утверждение за основу своих будущих размышлений и рассуждений для того, чтобы сделать попытку, вслед за Шопенгауэром, возразить Канту в его утверждении, что «каким образом закон сам по себе может быть непосредственным определяющим основанием воли (а ведь это и составляет суть всякой моральности) — это проблема, неразрешимая для человеческого разума; это то же, что вопрос о том, как возможна свободная воля».

Итак, чем глубже субъект проникает, в своих исследованиях, в самого себя, тем явственнее он начинает ощущать, что основа идеализма есть пессимизм воли ко всему объективному и, по определению, оптимистичному; здесь уже отчетливо в сознании вырисовывается дикая пропасть между субъективным и объективным, идеальным (волей) и материальным (представлением). Ведь пессимист – это субъект, который, существуя a este momento вполне счастливо, всегда вспоминает о страшных временах, о страдании, о тех, кому плохо: Оптимист же – это субъект, который, пребывая в страдании, всегда представляет себе нечто счастливое и радостное, исходя, надо заметить, всецело из прошлого опыта (если таковой имел место быть), и, в надежде на повторение прошлого счастья в ближайшем будущем. В то же самое время он (познающий субъект) заключает, что идеальность мира дана, — как и его двойственность, — собственно говоря, априори, и причины этого находятся в пессимизме, который с другой стороны есть оптимизм для индивидуального строения личности. Тогда, слова Шопенгауэра — «материализм – это философия субъекта, который в своих рассуждениях забывает о самом себе» — звучат как абсолютная истина, ибо все явления мира невозможно помыслить без понятия «субъект», в сознании которого они и есть таковые, какими он их себе и представляет. Следовательно, материалист существует относительно объективных явлений мира (объектов), поэтому он объективен; а это, в свою очередь, означает, что, например, Эйнштейн, будучи по природе своей объективным материалистом, излагая свою теорию, неминуемо приходит к понятию «относительность», которая в философии Шопенгауэра называется – представлением. Отсюда происходит и дуальность мира: Эйнштейн видит суть вещей во внешних формах и явлениях (материализм), а абстрактными для него являются все проявления субъективной сущности этих явлений. Наподобие того, как Маркс определял внутренний мир человека в категории – абстрактный; либо теория Фрейда, которая также указывает на относительность проявлений психики человека, которую возможно познать лишь при помощи построения ассоциативного ряда, где то, что проявляется вовне необходимо толковать, применительно к внутренней причине их проявлений, наоборот, т.е. относительно. Но самым мощным примером, который указывает на относительное свойство сознания людей, есть христианская религия – следствие объективной (материальной) направленности психической энергии, или либидо, вовне, в объективную реальность: Ведь, любая религия, в том числе и христианская, зиждется на двух постулатах: (Мтф.5;1-14 «Нагорная проповедь») «Блаженны плачущие, ибо они утешатся» и (Евангелие от Луки 6;24-26): «Напротив горе вам, богатые! ибо вы уже получили свое утешение. Горе вам, пресыщенные ныне! ибо взалчете. Горе вам, смеющиеся ныне! ибо восплачете и возрыдаете. Горе вам, когда все люди будут говорить о вас хорошо. Ибо так поступали с лжепророками отцы их». Следовательно, верующий субъект необходимо должен представлять себе страдания объекта, который объективно существует лучше его самого, и относительно надежды на его скорое горе (ибо так говорит Христос!) верит в свое скорейшее утешение. Поэтому эмпирически всегда познается одна из закономерностей материалистической психологии объекта – благополучие ближнего своего есть форма страдания для созерцающего это благополучие. Что выражено уже Кальдероном: «que entre el ver Padecer у el padecer Ninguna distancia habia» («Между зрелищем страдания и страданием нет разницы» (исп.) («No siempre el peor\’es cierto»; Jornada II, s. 22.)). Иудеи две тысячи лет назад тонко подметили эту особенность сознания объективного человека, и на этом построили свою теологию. Ведь, в обществе людей, — людей не познающих, — каждый субъект, независимо оттого кто он – материалист или идеалист – есть тот, «кто не хочет видеть в человеке того, что в нем возвышенно, особенно зорко присматривается к тому, что в нем низменно и поверхностно, — и этим он выдает самого себя» (Ницше).

Коль скоро, речь у нас зашла о противоположностях, то сразу же я намерен сделать некоторое замечание по этому поводу. Дело в том, что я абсолютно согласен с утверждением некоторых – и весьма многих – философов, что если исключить человека, как субъекта, из мира природы, то и объективная реальность (мир), вместе с этим, прекратит свое существование, и не будет развиваться сообразно существующим ныне, раз и навсегда, установленным законам. Ведь, вместе с человеком мы должны ликвидировать и то, что им создано; тогда мир будет не таким, какой он есть с человеком. Он будет абсолютно другой – мир без небоскребов, городов, самолетов, алкоголя, проституции, церкви (следовательно, и без бога), счастья, несчастья, радостей и горестей, короче говоря, без всего того, чем наполняет его человек. Великая глупость и абсурд заключается в том, что некоторые моралисты пытаются нам сегодня внушить, что, например, дерево сказало человеку, что оно дерево, а не сам человек, когда-то в древнейшие времена, назвал некую вещь, которую принято сегодня называть деревом. Стало быть, с появлением человека, как субъекта познающего, в его сознании формируется представление о мире сообразно с тем, в каком направлении устремляется его психическая энергия воли. Если она устремляется вовне, мы говорим, что это представление объективно; если же вовнутрь человека, то представление субъективно. Следовательно, картина мира формируется, как образ в нашем мышлении (в головном мозгу). Поэтому, вместе с противопоставлением идеализма материализму, мы должны противопоставить разум рассудку, где первый есть сущность идеалистическая, а второй – материалистическая форма. Преобладание одной из этих функций над другой и создает определенный темперамент человека, сообразно которому последний и будет являться тем или иным субъектом (материалистом или идеалистом). Разум и рассудок находятся в постоянной борьбе, — скорее всего, борьба эта носит разрывающий характер их взаимоотношений; они не сталкиваются между собою, а как бы тянут мышление каждый в свою сторону (разум – в начало, а рассудок – в конец бесконечного ряда), — у кого из них энергии больше, тот и руководит действиями субъекта. Ведь, работа – это энергия. Следовательно, работа мозга – это психическая энергия субъекта, образованная его организмом, и которую в философии обычно называют, либо душой, либо волей, либо духом, либо инстинктом, либо «вещью в себе». Посему мы имеем достаточное основание для того, чтобы утверждать следующее: интеллект – это энергия мышления, которая отвечает в субъекте за представления о морали, нравственности, духовном, этике, короче говоря, о добре и зле – в широком смысле этих понятий. А «по ту сторону добра и зла» (материального рассудка и идеального разума), выражаясь языком Ницше, естественным образом, находится основа идеализма – пессимизм чувств, как эквивалент шопенгауэровской слепой воли природы.

Здесь уже, субъект, в своем созерцании, опускается в самую глубину своего метафизического естества, из которого все начало быть (Для материалиста Сведенборга – это был «мир духов и ада») и, в который все возвращается. Если же представить себе огромного человека в виде макроантропоса, то станет абсолютно понятно, что все представления о мире, а равно как начало и конец его, согласно тому чему учил великий Кант, необходимо искать внутри человека, — я же добавлю: внутри человеческого пессимизма воли, — в этом гении человеческого рода. Поэтому, я смею утверждать, что автобиагрофичность, которая манифестируется в мире, посредствам научных изысканий, споров, заблуждений, есть всецело результаты действия слепой энергии жизни, которая, уменьшаясь в своей силе интенсивности изо дня в день, из месяца в месяц, из года в год ведет человека к смерти, все более приближая его к пессимизму, в котором пребывает воля. «Вилами природу гони, она все равно возвратится» — говорил Гораций.

Глава I. О физике человека и метафизике природы

  1. 1. Один человек начинает свою жизнь первым вздохом, другой – с первым ударом сердца: оканчивает жизнь – с последним ударом сердца или на последнем выдохе – «испустил дух», в таком случае говорят. «Cor primum vivens et ultimum moriens (лат. сердце первым начинает жить и последним умирает)», — сказал Галлер. И тот и другой способы суть одна и та же; при рождении приводится в движение кровь, которая характеризует начало жизни, — остановка ее движения означает смерть человека.

Кровообращение – это движение крови в кровеносной системе, обусловливаемое главным образом сокращениями сердца. У человека замкнутый круг кровообращения, который имеет два круга. Большой круг начинается от левого желудочка сердца и заканчивается в правом предсердии; он снабжает кровью все тело. Малый, или легочный, круг кровообращения начинается от правого желудочка и заканчивается в левом предсердии. Кровь – это жидкая ткань, циркулирующая в кровеносной системе человека. Переносит кислород от органов дыхания к тканям и углекислый газ от тканей к органам дыхания, доставляет питательные вещества из органов пищеварения к тканям, а продукты обмена к органам выделения, участвует в поддержании постоянной температуры тела. По мнению Ламетри, продуктом крови являются духи, которые невидимы, но имеют некую силу. Он так говорил: » … — эти духи, повторяю, являются продуктом самой чистой крови животного, той крови, которая поднимается в его мозг, в то время как наиболее густая кровь обязательно должна опускаться: именно эта живая и подвижная кровь и заставляет их отфильтровываться; они переходят из коры головного мозга в косно – мозговую ткань, затем в продолговатый мозг, в спинной мозг и, наконец, в нервы, которые, наполнившись этими невидимыми духами, выходят из спинного мозга, для того чтобы нести вместе с ними ощущение и жизнь во все части тела».

Движение крови по кровеносной системе, согласно теории Франклина, можно назвать электричеством. Теория Франклина гласит: электричество представляет собой единую, жидкую субстанцию, находящуюся обычно во всех вещах (в нашем случае – это кровь и лимфа). Франклин использовал знак «плюс» (+) для представления избытка электрической жидкости в телах. Подобные тела он назвал положительно заряженными. Аналогичный смысл имеет знак «минус» ( — ), который был использован им для обозначения недостатка, потери электрической жидкости по сравнению с ее нормальным количеством в веществе. Вещества, которые имели недостаток этой жидкости, он назвал отрицательно заряженными. Вещества же, в которых не было ни недостатка, ни избытка электрической жидкости по сравнению с ее нормальным содержанием, были названы им нейтральными. Затем Франклин высказал утверждение, что если привести в соприкосновение тело с избытком и тело с недостатком электрической жидкости, то последняя будет перетекать от тела с избытком к телу с недостатком ее. Иными словами, он предположил, что электрическая жидкость должна течь от положительно к отрицательно заряженному веществу, т.е. от ( + ) к (- ).

Далее: Закон электричества гласит, что одноименные заряды отталкиваются, разнородные заряды притягиваются. Также от взаимодействия заряженных частиц образуется силовое поле. Силовое поле – это пространство между заряженными частицами и проявляется в виде силовых линий. Образно говоря, в природе имеются вещества, которым необходимо отдать электрическую жидкость потому, что у них имеется избыток ее. Если таким веществом назвать человека, а это соответствует действительности, то последнего можно назвать отдающим типом, которого можно охарактеризовать как положительный. Веществам же с недостатком электрической жидкости, по определению, необходимо потребить последнюю; соответствующий тип людей можно назвать потребительским типом, который является отрицательным. Первый относится к материализму; второй к идеализму. По поводу второго Маркс так говорил: «…потребление создает потребность в новом производстве, стало быть, идеальный внутренне побуждающий мотив производства, являющийся его предпосылкой», и следующее: «Потребление полагает предмет производства идеально, как внутренний образ, как потребность, как влечение и как цель». Таким образом, наименования типов верны, потому, как указывают на взаимодействие индивидуумов в их взаимоотношениях, ибо физика нам говорит, что все вещи в природе взаимосвязаны между собой и связь эта определяется законами природы. Поэтому определения отдающий и потребительский указывают на типы проявлений психической энергии, т.е. на момент их необходимости друг в друге. Момент этот указывает на потребность одной энергии отдать, а другой – потребить то, что первая отдает; ведь если нужно отдать что-либо, то должен быть кто-либо, кто может принять. Если же два человека одновременно отдают, или потребляют, то отсутствует взаимообмен, а недостаток, т.е. истинная потребность, проявится в бессознательной форме для них самих во внешних событиях либо во внутрипсихических проявлениях, и в том, и в другом, случаях расцениваться субъектами они будут, как ненужные, которые приносят одни лишь несчастья. Ницше в «Заратустре» так говорит: «- должен ли благодарить дающий, что берущий брал у него? Дарить – не есть ли потребность? Брать – не есть ли сострадание?»

Магнетизм. Правило магнетизма гласит, что одноименные полюсы отталкиваются, а разноименные полюсы притягиваются. Также известно, что вблизи магнита существует некая сила, которая вызывает упорядоченное расположение магнитных частичек относительно магнита. Под влиянием последнего объекты, например железные опилки, намагнитятся его влиянием и выстроятся друг вдоль друга, образуя некоторую картину. Линии, образуемые опилками, называются силовыми линиями. Пространство, которое заполняют подобные линии, можно назвать магнитным полем. То есть, образно говоря, опилки намагничиваются, находясь под воздействием магнита. Силовая линия определяется как «воображаемая» линия, указывающая направление, вдоль которого вынужден, был бы двигаться одиночный магнитный полюс, помещенный в магнитное поле.

Итак: Предположим, что спинной мозг, кровеносные сосуды, по которым течет кровь, являются своеобразной катушкой для первого и наподобие проводов для вторых. Ведь, если человек есть организм, через которого возможно протекание электрического тока, и он обладает свойством сопротивления току, то, следовательно, он является проводником электрического тока. Тогда кровь, являющаяся электрической жидкостью, протекая по, так называемым, проводам, оказывается окруженной магнитным полем: Открытие Эрстеда гласит: «любой проводник, по которому идет электрический ток, оказывается окруженным магнитным полем «. Следовательно, движение крови по организму человека создает в последнем магнитное поле. Таким образом, явление магнетизма, — т.к. оно противоположно электричеству, которому в большей степени соответствует отдающий тип, ибо имеет избыток электричества, — больше всего подходит потребительскому типу, имеющему недостаток в электрической жидкости — обладающему, к тому же, функцией потребления, или притяжения. Коль скоро мы здесь говорим о магнитном и электрическом полях, то применительно к организму человека, первое соответствует его чувственности, а второе – эмоциональности. В связи с тем, что кровь циркулирует по организму постоянно, то магнитное поле, или чувственность, имеют постоянную природу, из которой происходят эмоции в виде физического явления называемым «спиновой волной» (Магнон). Спиновая волна – это возбуждение для магнитоупорядоченных сред (в магнитном поле), в которых нарушение магнитного порядка не локализуется, а распространяется в виде волны. Такая волна и называется эмоцией, возбуждение которой может быть вызвано объективными либо субъективными причинами.

  1. Древние говорили, что одушевленный мир – это большой круг; человек же представляет собой меньший круг, поэтому внутри него все, как и вне него, внизу как наверху. Следовательно, сама структура индивидуума, также, соответствует этому правилу; где малый круг – это рациональная эмоциональность, свойственная отдающему типу, а большой – это иррациональная чувственность, присущая потребительскому типу. Количественная составляющая вещей, по определению, есть рациональность, а качественная – иррациональность.

Обратимся теперь к физике и рассмотрим два явления, которые воздействуют на нашу чувствительность, — это звук и свет; звук соответствует органу слуха, а свет – органу зрения, которые являются основными воспринимающими чувствами, определяющими жизнедеятельность человека во внешнем и внутреннем мире. Для нормальной адаптации внутреннего мира индивидуума к внешней среде необходимо присутствие условия взаимообмена энергиями между ними, а именно, должны проходить процессы потребления и отдачи энергии, наподобие системы «входа и выхода». Бесспорным является тот факт, что при отсутствии одного из этих факторов существование жизни, само по себе, невозможно; ведь, для того, чтобы, что-либо отдать необходимо, что-либо воспринять, и наоборот. Значит, входом, условно, назовем орган слуха, а выходом – орган зрения.

Орган слуха – это ведущая функция женственного творческого разума и потребительской направленности психической энергии. Органом слуха и равновесия у животных и человека является ухо, которое имеет наружное ухо, среднее ухо и внутреннее ухо. Звуковые волны, улавливаемые ушной раковиной, вызывают вибрацию барабанной перепонки и затем через систему слуховых косточек, жидкостей и других образований передаются воспринимающим рецепторным клеткам, где колебания, так называемого, основания перепонки вызывают возбуждение в чувствительных нервных окончаниях кортиева органа, которое передается в головной мозг. Для возбуждения звука всегда требуется энергия, или, говоря другими словами, для возбуждения всяких звуков должна быть, приложена сила и преодолено сопротивление – должна быть совершена работа. Энергия – это способность совершать работу. Источником звука является тело, совершающее колебание. Звук несет с собой энергию, для его передачи необходима материальная среда, в вакууме звук не распространяется, но он может передаваться через вещества, находящиеся во всех состояниях. Он представляет собой волну, или возмущение, проходящую через материальную среду. Итак, звук – это возбуждение некоторой среды; если возбуждение вызывает звук, то эта среда есть тишина, ибо из тишины звук возникает и в тишину возвращается. Следовательно, эту среду можно назвать – магнитоупорядоченной средой. Представить себе ее можно следующим образом; вокруг как бы разлита среда, которая находится ниже порога человеческой слышимости, т.е. менее 0 бел, или 0дб. когда звуковая волна достигает порога слышимости – мы слышим звук. Таким образом, звук рационален, а среда, из которой он распространяется, — иррациональна. Процесс образования звука подобен, как ранее было сказано, функционированию потребительской чувственности, а именно, чувствительность есть иррациональная среда, возбуждаемая звуком, она формирует волны чувств, они-то и доносят до разума воспринятую информацию. Звуковая волна, или чувство, — это передающееся по телу чередование сгущений и разрежений. Сгущение представляет собой область, где воздух мгновенно сжимается. В момент максимального сгущения частицы воздуха должны прийти к покою; следовательно, в сгущении энергия частиц воздуха – потенциальная по форме. Т.е. нам теперь понятно, что чувственный покой есть максимальное сгущение. По мере того, как сгущение расходится, частицы движутся все быстрее. Когда они движутся максимально быстро, они обладают кинетической энергией: таким образом, возникает переход кинетической и потенциальной энергии. В данном случае энергия переходит от одного места к другому. Эта особая колебательная энергия называется звуковой энергией. Следовательно, мы видим, что потребительская чувственность совершает работу внутри субъекта, т.е. переход от одной энергии к другой происходит в одном и том же теле; применительно же к человеку это указывает на то, что индивидуум живет богатой внутренней жизнью, которая не видна окружающим. Также звуковые волны имеют свойство трансформироваться в тепло – отсюда пошли, наверное, выражения «тепло чувств» или «горячая страсть». Звуковую энергию, в принципе, и можно назвать страстью. Более подробно о нервно-психических энергиях описано у Бехтерева В.М. «Психика и жизнь. Избранные труды по психологии личности» (Изд-во «Алетейя» СПб, 1999г): к этой работе я и отсылаю интересующихся этой проблемой.

Звуковые волны подвержены интерференции. При наложении двух звуковых волн одинаковой амплитуды наблюдается интерференция. Если эти волны в фазе, т.е. разрежение, накладывается на разряжение, а сгущение на сгущение, то в результате амплитуды складываются, и получается усиление громкости. Если обе волны находятся в противоположных фазах, т.е. разрежение накладывается на сгущение и наоборот, то в результате получается взаимное уничтожение волн, или тишина. Следовательно, потребительский тип в межличностных отношениях с подобным себе индивидуумом будет увеличивать их, отношений, чувственную окраску, или страсть; с противоположным типом на лицо гармония и покой (подробно я рассмотрю этот процесс далее). Биения, например, получаются в результате интерференции звуковых волн неодинаковой частоты. Можно получить столь быстрые биения, что они станут неразличимыми для уха. Ухо воспринимает их как новый тон, и если этот тон слышен наряду с двумя исходными, то он становится очень неприятным и раздражающим. Это явление называется диссонансом. Если же число биений в секунду увеличивать настолько, что отношения частот звучащих тел приблизится к отношению частот в мажорной гамме, то получающийся в результате звук будет приятным и гармоничным. Это явление называется гармонией, или консонансом. Однако консонанс для одного лица может оказаться диссонансом для другого. Или, что может казаться музыкой для одного, может быть просто шумом для другого. Поэтому правильная игра на чувственных нотах непременно должна привести человека к гармонии; используя же при этом законы физики, человек гораздо быстрее поймет свои чувства, и как следствие чувства близких, или врагов. Ничто так много не наносит ущерба человеку, как его чувства, и вместе с тем, единственное, что может подарить безграничное счастье – это наши чувства, то, во что сегодня разучились верить, не говоря уже о, каком бы то ни было, понимании.

  1. Зрение – это восприятие организмом объектов внешнего мира посредством улавливания отражаемого от объектов света. Воспринимается светочувствительными клетками сетчатки глаза; нервное возбуждение через зрительный нерв и проводящие пути центральной нервной системы передаются в зрительные центры головного мозга, где возникает зрительное ощущение. Древними греками была выдвинута теория, согласно которой свет представляет нечто такое, что истекает из наших глаз наподобие воды из шланга; при этом предполагалось, что мы видим вещи, направляя на них поток света. Таким образом, мы узнаем, как выглядит вещь, подобно тому, как мы ощущаем характер поверхности при ощупывании. Глаза слепого не испускают света, поэтому он не может видеть. Один из старейших и весьма занимательных фокусов состоит в том, что монету кладут на дно пустой чашки так, что если смотреть на чашку сбоку, монету нельзя видеть через верхний край чашки. Но если чашку наполнить водой, то, к удивлению всех присутствующих, монета появляется в чашке на том месте, где ранее ее не было. Монету, как объясняет нам физика, можно видеть после наполнения чашки водой потому, что свет, отражаемый монетой, преломляется достаточно сильно на поверхности воды и таким образом попадает в глаз. Следовательно, если на место монеты поместить черные предмет, а, как известно черный цвет не отражает свет, то, в отличие от монеты, которая его отражает, видеть черный предмет мы не должны. Но мы его видим, так же, как и монету, а равно, как если мы закроем все дно черным материалом, то, после заполнения чашки водой мы видим, сместившееся дно чашки. Из этого следует, что, направляя свое внимание, или взгляд, на поверхность воды под определенным углом, мы видим на этой поверхности отражение монеты, независимо от ее отражающих свойств. Так, например дно бака, наполненного водой, кажется ближе к поверхности, чем в действительности потому, что вода обладает свойством притяжения, увеличения и приближения. Если поместить источник света под водой, то наблюдатель, глаз которого расположен также под водой, может видеть изображение источника света над водой примерно так, как он мог бы видеть его, если бы поверхность воды представляла собой зеркало. Это явление объясняет, что в этом случае лучи испускаемые источником света под критическим углом не выйдут в воздух вовсе, а будут отражены обратно в воду. Таким образом, когда глаз находится в воде, вследствие полного отражения можно видеть лампу над поверхностью воды. А если глаз находится над водой в точке, в которой свет отражается под критическим углом, то по теории света глаз не должен видеть лампу, т.к. луч не попадает в глаз наблюдателя – но глаз в той точке видит лампу!

В человеческом глазу имеется три нервных рецептора, или колбочки, настроенные на три первичных цвета – красный, зеленый и голубой, а весь спектр света состоит из шести цветов; к первым трем добавляется – оранжевый, желтый и фиолетовый. Если мы говорим о чувственности, то последней, как известно, соответствует звук, или музыкальный слух, в котором каждая нота имеет свое соответствие определенному цвету: первичные тона, составляющие мажорное трезвучие есть до, ми, соль, которые соответствуют красному, желтому и голубому цветам. Остальные ноты: ре – оранжевый, ля – индиго-пурпурный, си – фиолетовый, фа – зеленый. Первоначально, испуская из глаз луч света, человек ощущает белый свет потому, что энергия выходит через три нервных рецептора, которые расположены в глазу субъекта; в последних совмещается три первичных цвета, что дает ощущение белого света. Следовательно, когда образовывалась речь человека и, формировались родовые понятия, то последние давались вещам в соответствии с определенными внутренними переживаниями, которые ассоциировались с видимыми предметами. Если представить человека, как некое подобие гидромагнитного динамо или как динамо-машину с самовозбуждением; применительно к гипотезе объясняющей происхождение магнитного поля земли, то вырабатываемое электромагнитное поле в человеке посредствам циркуляции крови, что мы описали ранее, и, есть такое подобие. Одним из способов, заставляющих атом излучать свет и другие формы электромагнитной энергии, заключается в «нагревании» его. Например, при более высоких температурах скорость звука больше. А, так как, движение крови по организму человека создает, в последнем, тепло, следовательно, человек излучает энергию. Следовательно, греки были правы, когда утверждали, что человек излучает свет. Если это не так, то, что тогда есть гипноз? И почему человека может привести к беспокойству взгляд, направленный на него другим человеком? А что означает выражение: «я затылком почувствовал чей-то взгляд»?

Энергия, вырабатываемая человеком, мала, поэтому свет, излучаемый индивидуумом невиден для других людей. По специальной теории относительности Эйнштейна; скорость света в пустом пространстве постоянна независимо от движения источника света или наблюдателя, следовательно, скорость распространения световых волн от человека и от искусственного источника света одинаковая; различие заключается в интенсивности света, которая у, например, солнца, или лампы, больше, чем у человека. Увеличение интенсивности света увеличивает число испускаемых электронов, а скорость их остается прежней. Т.е. качество зрения человека зависит от его врожденной способности испускать большее количество электронов; чем больше интенсивность, излучаемого объектом, света, тем выше качество зрения, и наоборот. Значит, и энергии для этого должно вырабатываться больше, следовательно, необходимо больше движения. Т.е. тип людей, которые ведут активный, и, будем говорить социальный, образ жизни, обладающих, к тому же, прекрасным зрением можно назвать отдающим типом. Применительно к психологии субъекта, к его способности восприятия мира; большое количество испускаемых им электронов указывает на наблюдательность последнего, т.е. он будет замечать все мелкие детали видимого объекта – своеобразная психологическая мелочность, которая проявляется в сознании большим количеством мелочных представлений о вещах, что приводит к объективно количественному взгляду на мир. Меньшее количество генерируемой энергии, и, как следствие этого, меньшее количество испускаемых субъектом электронов, позволяет ему видеть основную составляющую видимого объекта – его суть, не замечая, при этом, деталей. Итак, некоторая норма, генерируемой электромагнитным полем человека, энергии, выражающая в количественной составляющей числа электронов есть нормальное состояние индивидуума, которое тяготеет к множественности объективного мира, в видимом его эквиваленте (живет глазами). В этом постоянном движении, и, заключается для последнего смысл гармонии и восприятия целостности мира, ибо меньшее, или большее, от нормы, количество вырабатываемой энергии ведет к дискомфорту. Если, например, нормальное количество, для отдельно взятого субъекта, электронов не излучается во внешний мир, т.е. в последнем, по каким-то причинам, стало меньше объектов, на которые излучался свет ранее (помесить субъекта в одиночную камеру), то субъект будет испытывать страдания, вплоть до физического ощущения боли. Поэтому отдающий тип находится в постоянном движении, ибо его активность обусловлена внутренними физиологическими факторами.

Если мы говорим, что электричество вышло из магнетизма, то и звук и свет имеют электромагнитную природу, как утверждал Максвелл. Т.е. для того, чтобы видеть человек создает энергию внутри себя, направляет ее на объект, а затем уже в отраженном виде воспринимает изображение объекта, которое, таким образом, и отпечатывается на задней стенке глаза в уменьшенном и перевернутом виде. Если бы глаз не излучал свет на объект, а лишь воспринимал, то воспринимаемое изображение не было бы перевернутым. Что получается, например, когда человек смотрит в бак, наполненный водой? Он видит, что дно бака приблизилось к поверхности: Почему? Потому что вода обладает свойством притяжения, поэтому, своим воздействием на испускаемые электроны увеличивает интенсивность света, что приводит к необходимости субъектом вырабатывать большее количество энергии; последнее и приводит к обману зрения, ибо мозг человека функционирует на основе изменений в его работе, а работа, как мы знаем, и есть энергия. Возьмем, как пример для рассмотрения, эффект светового следа, который можно наблюдать в йоге при медитации в темной комнате со свечей. Человек некоторое время смотрит на горящую свечу, после закрывает глаза и в темном поле его зрения какое-то время остается еще образ свечи – световой след, с которым последний (сообразно своей тренированности) «упражняется». Исходя из вышеизложенного мною, это объясняется следующим образом: После направления внимания субъекта на свечу, в нем возбуждается чувственная энергия, которая переходит в кору головного мозга и через зрительный нерв фокусируется (изливается) на свечу. Таковая норма энергии, распознается мозгом как свеча, ибо в чувственной памяти субъекта образ свечи был заложен ранее – ибо он рожден чувствами. Когда же субъект закрывает глаза, энергия какое-то время остается в мозге, и, вместе с этим сразу же активируется чувственность, свойственная органу слуха (человек, как известно, лучше слышит тогда, когда закрыты глаза, и лучше видит, когда ничего не слышит). Если субъект теперь направляет чувственное внимание на этот образ свечи – на самое себя (интроспектирует) – то получает удовольствие и может наслаждаться этим образом сколько угодно времени (как я сказал чуть выше, длительность удержания образа зависит от способностей самого человека; йоги в Тибете в этих образах, например, живут). В связи с тем, что, по определению, энергия, переходя от одного места к другому качественно меняет свои свойства (потребительская переходит в отдающую аналогично тому, как потенциальная в кинетическую), становится понятным, почему световой след ощущается тем яснее, чем меньше света действует на глаз со стороны внешней среды. Ведь, то, что в физике называется переходом энергии из одного состояния в другое, противоположное предшествующему, в психологии называют психическим, или сознательным, актом отражения. Говоря другими словами, можно сказать следующее: в сознании субъекта отражается то, на что он больше и интенсивнее обращает свое внимание – это может быть и чувственный образ его души и предмет объективного мира, но и тот и другой для сознания являются объектами.«Взглянувши на свечку, — пишет Сеченов, — нужно закрыть глаза веками и прикрыть их еще рукою, чтобы световой след от свечки был ясен. Это же условие существует для воспроизведения образов и мыслей» («Рефлексы головного мозга» И. М. Сеченов.). Также большое количество энергии, которую субъект излучает вовне, приводит к тому, что изображение предмета, его образ, на сетчатке глаза тем меньше, чем он больше удален от глаза, и наоборот. Ибо, чем дальше находится наблюдаемый предмет, тем больше необходимо организму выработать энергии, и тем больше по времени длительность до момента восприятия отраженного импульса. В этом и состоит способность зрительного аппарата сохранять ощущения в скрытой форме. Последнее отвечает и на вопрос, которым задавался Сеченов, а именно: Каким образом распутывается путаница, которая образуется на самом чувствительном к свету месте зрительной перепонки, когда на нее падают в один день тысячи световых образов, которые – как считал великий физиолог – должны были бы удерживаться в форме скрытых следов? Ответ состоит в том, что, как я сказал выше, удерживаются в форме скрытых следов лишь те образы, на которые направлено внимание (психическая энергия) субъекта. Те же образы, захватывающиеся периферическим зрением, являют собою таковые потому, что внимание (энергия) также имеет свойство рассеивания; поэтому некоторое количество «внимания» попадает и на световые следы, находящиеся на периферии основного зрительного луча. В радиорелейной связи заметно такое явление тогда, когда к аппаратуре излучения ВЧ ствола не подключена аппаратура уплотнения каналов. В этом случае сигнал рассеивается по всему диапазону излучения: если же такой канал уплотняется, то качество связи, например, не уступает телефонной или проводной связи. Вряд ли я здесь ошибусь, если, применительно к радиосвязи, предположу, что чувствительность человека и частотная модуляция, равно как и его эмоциональность и амплитудная модуляция, есть явления подобные между собою по сути их проявлений. Другой весьма примечательный пример: Что заставляет одного человека целый день проводить за просмотром телевизора, тогда, как другой абсолютно безразличен (относительно первого) к телевизионным программам? Большинство считают, что первый смотрит телевизор от нечего делать, от безделья. Мы же теперь можем утверждать, что психически представляемое (сознательное) ощущение безделья есть отражение физиологической рефлекторной чувственной (бессознательной) деятельности. Чем более времени субъект проводит возле телевизора, тем более он вырабатывает энергии, требующейся для внимательного просмотра телепрограмм; следовательно, тем большая активная деятельность внутренних чувств, которая и компенсируется представлением о безделье. В этом, кстати говоря, состоит и суть зависимости человека оттого, что он видит; особенно если этот человек по природе своей отдающий тип. Потому как, отдавая свою энергию, посредствам ее излучения в виде направленного внимания, отдающий тип удовлетворяет, тем самым, потребность отдать. Возьмите, к примеру, Америку с ее Голливудом, и Россию, где кино не есть, безусловно, предпочитаемое спасение от безделья, — благо, что у нас еще и предпочитают читать книги, а это уже свойство потребления человеческой натуры. Потому что, в момент чтения субъект бессознательно проговаривает про себя слова аналогично тому, как дети в процессе познания мира разговаривают сами с собою, то есть переводят увиденное в чувственные образы посредствам слуха и их дублирования посредствам языка. Таким образом, и достигается целостность образа, который необходим для жизнедеятельности человека. Например, мне обычно хочется отдохнуть или «убить время» за прочтением какой-нибудь интересной книги. Я беру, к примеру, историков античности и рассеяно читаю, то есть не концентрирую особого внимания на содержании, как бы лениво сканирую текст, тем самым испытываю некий вид отдохновения. Вдруг, мое внимание привлекает цитата – это происходит, надо полагать, бессознательно для меня и я чувствую необходимость каким-то образом отметить ее, чтобы не забыть: беру закладку или выписываю в тетрадь номер страницы, и после спокойно читаю дальше. То есть некоторое бессознательное чувство, своей манифестацией энергии в моем сознании, потребовало своей объективации в предметно-объективном образе. Далее, некоторое время спустя, когда пишу свою работу и вдруг смутно начинаю ощущать что то, над чем я сейчас думаю, мне уже где-то встречалось. Теперь, мое внимание отвлекается от того, чем оно занято в конкретный момент, и направляется на это смутное ощущение. В моем сознании проявляется желание посмотреть то место где по идее должно быть написано то, что меня заинтересовало, и сразу же мне представляется предметный образ книги, которую я беру, открываю то место, где находится закладка – в этом процессе, чем ближе я к самому тексту, тем отчетливее проявляется содержание, которое я найду, что в конечном итоге и получается. Мною испытывается некий род удовлетворения, и я продолжаю работать дальше. Вот пример последовательности ассоциации; где, последовательность первоначально происходила от субъективного к объективному, а после наоборот. Первое стремится объективироваться, второе субъективироваться – когда внешние и внутренние условия совпадают – ощущается удовлетворение, ибо целостность образа дана человеку априори, и любая рассогласованность в их проявлениях ощущается дискомфортом. Сообразно с этим, возможно, наблюдать следующее: малое количество вырабатываемой энергией человеком требует своей объективации в большом объекте. То есть, указывает на то, что ничего собой не представляющий внутренне индивид, ставит перед собою грандиозные цели и стремится к их достижению. Следовательно, количество внутренней энергии есть и нравственный, глубокоспрятанный, отличительный признак человека, как такового.

О цветовом зрении я выскажу следующее мнение: Говоря, например, о «желтом» или «красном» мы имеем в виду желтые или красные вещи, к которым слова «желтый» или «красный» относятся как атрибут, то есть – предикат. Последнее относится к воспринятому нами, действительно имеющемуся в природе, предмету, а именно; к какому-либо желтому или красному телу. На основе целого ряда сходных примеров мы мысленно соединяем это понятие с чем-то материальным, т.е. вещность предиката дана, собственно говоря, априори; следовательно, имеется причина для образования предиката; сам же предикат есть следствие этой причины. Опускаясь ниже по ступени родовых понятий, мы приходим к понятию «цвета», здесь, все еще чувствуется вещность, которая потеряла свою определенность, или конкретность, но все же представляемость совсем не утеряна, а стала более абстрактной, хотя и тесно связанной с чувственным возбуждением. По Гомперцу, присущность – это происхождение свойств из субстанции. Такая субстанция, в нашем случае, есть чувственность, т.е. энергия, находящаяся в покое; когда же мы говорим об энергии – тогда исчезает и характер вещности, или предметности, а также теряется свойство представляемости. Также как и слова, которые являются звуковым выражением понятий, образованные на основе внутренних переживаний (Для того, чтобы понимать, друг друга, — говорил Ницше, — недостаточно пользоваться одними и теми же словами; надо еще обозначать теми же словами один и тот же вид внутренних переживаний, надо иметь с собеседником общий опыт [1]), так и образование цветного зрения вызвано возбуждением энергии, определенной, для каждого цвета, интенсивности, которая и указывает на внутреннее переживание с соответствующей окраской. Последнее, поднимаясь от субстанциональности до представляемой, в мышлении, вещности, производит суждение о цвете вещи, т.е. книга красная потому, что наше внутреннее переживание окрашено красным цветом. «Конфликтный комплекс, говорил Юнг, благодаря своей окрашенности чувством имеет вообще значительную ценность, у какого бы типа он ни проявлялся».

Применив частное к общему, пользуясь аристотелевским «как в малом, так и в большом», возможно предположить, что свет есть возбуждение магнитного покоя, который и является средой распространения света. Возбуждение покоя, следовательно, называется движением. Магнитный покой можно представить себе в виде холода, а его возбуждение, по определению, есть тепло; поэтому самые древние представители животного мира, – ящерицы, крокодилы и змеи, т.е. хладнокровные, — дошли до наших дней, потому как пребывают они в своей первоосновной стихии. Первотеплота образовалась на Земле из состояния холода, равно как мать жизни есть Луна. Свет же распространяется лучше всего в районах севера, где дальность видимости самая высокая, а звук, например, наоборот, повышает свою скорость в условиях жаркого климата, ибо одно тяготеет к другому и в том другом улучшает свои качества, т.к. другое есть необходимое. Во Вселенной все находится в покое; из покоя мы произошли, в покой мы и возвратимся. Когда мы движемся в автомобиле, то двигающийся навстречу нам автомобиль не воспринимается нами, как двигающийся объект, а кажется, что он находится в покое на некотором расстоянии; то же самое происходит, если мы движемся параллельно с другим автомобилем – мы не ощущаем движение другого автомобиля, он как бы находится на месте. Когда мы находимся в вагоне, стоящего, поезда, а по соседнему пути начинает движение другой поезд, то ощущается, что движение начал тот поезд, в котором находимся мы, хотя последний так и остался в состоянии покоя. Когда мы смотрим на вращающееся колесо, то видим вращение колеса в обратную сторону от его направления вращения. Значит, мы ощущаем движение, только лишь относительно состояния покоя. Также невозможно разогнать автомобиль, мгновенно до скорости в 100 км\\ч., потому что он все равно должен пройти все скоростные режимы от 0 км\\ч. Движение каждой планеты относительно друг друга ощущается нами как абсолютный покой, поэтому нет никакого способа выделить абсолютный покой, т.е. все спокойные состояния относительны движению, а само движение относительно покою. Ибо из покоя происходит движение, которое, в свою очередь, стремится к покою, а равно как, из тишины образуется звук, который вновь переходит в тишину. Одно без другого не существует и каждое состояние в природе есть часть своего противоположного состояния. Два одинаковых состояния при взаимодействии производят противоположное состояние; движение с движением образуют покой, отрицание отрицания есть утверждение, добро, стремясь к добру, производит зло. А процесс видообразования родов, называемый аллопатрия, который объясняется тем, что на разных островах из группы Галапагосских возникли различные виды вьюрков, доказывает вышесказанное. Поэтому субъективная психология ученых влияет на их мнения, например, те, кто придерживались корпускулярной теории света, являются отдающими типами – Ньютон, Эйнштейн, и другие. Те же, кто стоит на стороне волновой теории света, являются потребительскими типами – Максвелл, Герц и другие. Волновая теория света не подходит в том случае, когда нужно объяснить фотоэффект, а корпускулярная теория не может объяснить интерференцию. Таким образом, то, что утверждает и доказывает, например, Ньютон – это и есть сущность Ньютона, выраженная в словесной форме физических терминов, и таких терминов и языковых форм столько, сколько имеется родов человеческой деятельности – то есть бесконечное множество. Подобно это огромному человеческому телу с множеством голов, где каждая голова по-своему пытается объяснить свои внутренние переживания, применяя для этого различные связки слов, поэтому ни одна из них не понимает друг друга, а только лишь имеют возможность спорить, ибо казаться умнее других есть общее для них всех свойство. И последнее: Шопенгауэр так говорит: «…каждому должны прежде и больше всего нравиться его собственные произведения, потому что они — только зеркальное отражение его собственного духа и эхо его мыслей».

  1. Мышление человека основано на электронной основе, где рассудку соответствуют электроны, а разуму – протоны. Из курса физики мы знаем, что электроны вращаются вокруг ядра, в котором расположены протоны. Когда все электроны вращаются в одном и том же направлении по или против часовой стрелки в параллельных плоскостях, вещество оказывается магнитным, но если плоскости вращения электронов расположены случайным образом, магнетизм любого из электронов погашается магнетизмом другого. Таким образом, рациональное мышление, по причине того, что его функцией является упорядочивание мыслительного процесса, принадлежит разуму, который, как мы сказали выше, имеет магнитную основу, т.е. само по себе рациональное мышление суть — эффект магнетизма. Иррациональным же, или запрограммированным, называется тогда мышление интеллектуальное, в котором электроны рассудка, в плоскости своего вращения расположены случайным образом. Это приводит к тому, что вещество, символизирующее мышление, не является магнитным, равно как и рациональным. Значит, основной функцией разума является программирование, или упорядочивание, деятельности рассудка. Физика говорит; электроны одинаковы и находятся в постоянном движении вокруг атомных ядер; протоны также все одинаковы и каждый из них обладает массой в 2000 раз больше массы электрона. В сравнении с массой протона массой электрона пренебрегают, т.е. считают ее равной нулю. Запрограммированное, по Юнгу, есть экстравертное мышление, а рациональное – интровертное. Первое, в нашем случае, принадлежит отдающему типу, второе – потребительскому. Исходя из вышеизложенного, мы можем определить природу возникновения в человеке первичной психологической функции, которая будет являться главной составляющей в формировании его мировоззрения, мировосприятия, мироощущения и вообще будет фундаментальной основой всего психологического строения человеческой индивидуальности. Для нас сегодня не является секретом тот факт, что два человека не могут смотреть одинаково на одну и ту же вещь, но вместе с тем имеется определенная общность в представлениях о мире и ценностях последнего. Эта общность, в своих основных функциях, разделена на две части, каждая из которых противоположна другой. Например; субъект-объект, идеализм – материализм, номинализм – реализм, наивность – сентиментальность, экстраверсия – интроверсия, мужчина и женщина, день и ночь, жизнь и смерть и.т.д. Все эти противоречия происходят от наличия в природе каждого человека первичной функции. Если у него ведущая, будем называть ее – направленность, отдающая, то он будет придерживаться и развиваться в духе объективизма, экстраверсии, наивности и будет носителем мужского духа, если же преобладает потребительская направленность, то двигаться он будет в русле субъективизма, интроверсии, сентиментальности и является обладателем женской души. По этой самой причине и говорится, что ценности одного есть отрицательные ценности другого. Посему, от рождения (априори), жизненный путь человека строго определен, по своей сути (субъективно); по форме же (объективно) он зависит от объективной реальности, в какой человек родился и существует. Таким образом, «направленность» есть его неизменное свойство, которое пребывает с человеком изначально, и которое стремится к объективации самое себя (шопенгауэровское или юнгианское понятия – «индивидуация»). Мозг, по Аристотелю, – не орган психики, а аппарат, охлаждающий жар крови. Сообразно с этим, можно предположить следующее: всякое охлаждение жара, по определению, ведет за собой образование пара, подобно тому, как мы наблюдаем пар, после того как выливаем некоторое количество воды на раскаленную сковороду. Следовательно, древние понятия о духе, пневме, а, равно как и символическое соответствие в астрологии стихии воздуха интеллекту, не лишено рациональной основы. Естественно, невозможно обычными органами чувств наблюдать испарение в головном мозгу человека, наподобие того, как мы наблюдаем пар, испускающий чайником, но в речи мы все-таки употребляем понятия типа: «мозги кипят» или «мозги плавятся». Таким же образом, как человек не ощущает притяжение земли, но имеет о нем реальное представление, возможно и относится к мыслительному процессу, который без этого «мозгового пара» не был бы, и вовсе, представляем (психически), как это происходит у животных. Посему, мозг, конечно же, не является органом психики; ибо генератор, вырабатывающий электрический ток не есть, сам по себе, электрический ток. Но из генератора получают электрический ток, а вот из последнего получить генератор крайне затруднительно и вообще невозможно. Аристотель, применительно к телу и душе так говорит (что можно применить, также к мозгу (тело) и психике (душе)): «Правильно думают те, кому представляется, что душа не может существовать без тела и не является телом».
  2. В физике говорится, что вокруг магнита действует «некая сила», а силовые линии физиками называются » воображаемыми», т.е. конкретную природу этих явлений наука обосновать пока не может, поэтому необоснованные, на сегодняшний день, проявления в человеческом организме трактуются как Воля. Ведь понятие о Воле, как о некой воображаемой субстанции, представляемой большой частью человеческого общества, абсолютно идентично, по своей сути, с представлениями ученых-физиков о физическом действии этих сил. Т.е. для последних «некая сила» и есть Воля, о которой они, только лишь, могут воображать. И вместе с тем физика подтверждает факт присутствия в природе вещей этих проявлений, причем никак не второстепенных, а ведущих и первостепенных силах, которые имеют конкретное, а не абстрактное, влияние.

Теорией Франклина также можно воспользоваться при рассмотрении таких физических явлений как тепло и холод. Теплота, бесспорно, имеет электрическую природу, тогда как холод – магнитную. Поэтому тепло тяготеет к холоду, и наоборот, т.е. таким образом, происходит взаимообмен между всеми проявлениями природного мира объектов. Когда человеку холодно он ищет теплое место, когда же жарко, то стремиться в тень или какое-либо прохладное место. В животном мире животные подразделяются на теплокровные и хладнокровные. Перетекание теплой электрической жидкости, в виде теплокровного кролика, в хладнокровного магнитного удава, который имеет недостаток в электрической жидкости, как нельзя лучше, иллюстрирует взаимоотношения между животными на их инстинктивном уровне. Ведь всем известно выражение: «Уставился как кролик на удава», трактуемое как состояние оцепенения. Если кролик попал в зону действия магнитного поля удава, то не может нарушиться закон природы, согласно которому теплокровная электрическая жидкость положительного полюса перетекает к хладнокровному магнитному, отрицательному полюсу. «Некая сила», как говорит физика, возникающая от чувства голода удава, неумолимо притягивает к себе жертву [2]. Сообразно с вышеприведенным примером, наблюдается два различных между собой явления, которые характеризуют зрительные энергии. Одна из них подобна «цыганскому гипнозу» — в случае с магическим воздействием змеи, – которая возбуждает сущность объекта, попавшего в зону этого воздействия, к действию, направленному на отдачу. Поэтому, некоторые встречи с цыганками заканчиваются для людей, судя по всему, с отдающей психической направленностью энергии, расставанием с материальными ценностями. Другой же вид гипнотического воздействия опускает объект в сомнамбулическое состояние, то есть в состояние бездействия, объект в этом случае, грубо говоря, спит. Если, объект по природе своей, есть потребительский тип, он как бы «насытится» этой отдающей энергией, и заснет (как змея после приема пищи дремлет на солнце, в процессе переваривания пищи). Таким гипнозом, например, пользовался Фрейд. Таким образом, каждый гипнотезер имеет возможность воздействовать только на определенный тип людей, сообразно тому, какой энергии он сам субъективно принадлежит. Ведь, вряд ли одна цыганка может посредствам зрительной энергии воздействовать на другую подобную ей цыганку. В лечебных же целях гипноз явно не пригоден потому, что смысл лечения вообще, есть процесс перехода от одного состояния организма (болезнь) в противоположное состояние (здоровье). Применительно к психологии процесс лечения заключается в том, чтобы психическое расстройство пациента перевести либо из бессознательного в сознание, либо наоборот – смотря в какой области, обнаруживается патология. Гипноз этого эффекта не дает, ибо действует на сугубо бессознательном уровне, что не позволяет осуществить такого рода переход. Как некоторое облегчение или выявление симптомов заболевания его применение, может быть, и имеет смысл, но в смысле лечения – вряд ли.

Как известно из физики; если магнит нагреть, то он потеряет свои магнитные свойства, т.е. теплота погашает последние. Таким образом, чувство голода хладнокровных есть проявление их магнитной природы: Процесс же пищеварения, который обогащает кровь питательными веществами, разносимые ею по всему телу, вместе с этим повышается температура тела и, как следствие, прекращаются проявления магнитного поля, указывающие на голод. Поэтому змеи, крокодилы, а, равно как, и потребительский человек, после приема пищи становятся добрыми, им хочется подремать часок – другой, погреться на солнышке, ими овладевает сладостная истома, которая дарит подлинное наслаждение отсутствием проявлений их магнитного существа суть последних – определенного рода страдания, а прекращение страданий есть облегчение и удовлетворение. Даже принятая горячая ванна потребительским типом, на некоторое время, способна утолить чувство голода, а принятая утром, после пробуждения, побуждает его к активности. Ламетри в своем трактате «Человек – машина» приводит пример об одном его знакомом судье, который, судя по этому описанию, относится к отдающему типу: «В Швейцарии, писал Ламетри, я знал одного судью, по имени Штейгер де Виттихгофен; натощак это был самый справедливый и даже самый снисходительный судья; но горе несчастному, оказавшемуся на скамье подсудимых после сытного обеда судьи; последний способен бывал тогда повесить самого невинного человека». Вышеописанный тип становился злым потому, что вместе с теплом, образовавшимся после приема пищи, сформировался избыток электрической жидкости, которому необходим объект с его недостатком. В роли такого объекта, судя по всему, и был для судьи обвиняемый, т.е. вопрос здесь стоит о добре и зле. Если рассматривать добро и зло с точки зрения физических процессов, то, по определению, добру соответствует положительный полюс, т.е. электричество, а злу – отрицательный, или магнетизм. А это значит, что добро стремится к злу; зло же стремится к добру. Во втором послании к Коринфянам апостол Павел так говорит (2 Кор 8, 14): «Ныне ваш избыток в восполнение их недостатка, а после их избыток в восполнение вашего недостатка, чтоб была равномерность».

Итак, зло уравновешивается добром. Добро же, в свою очередь, уравновешивается злом, для равномерности физических проявлений как объективного, так и субъективного, характера: добро и зло, в таком случае, а, равно как и другие противоположные составляющие бытия, являются равноправными; это вытекает из теории относительности Эйнштейна, в которой первый принцип означает равноправие всех инерциальных систем отсчета. Не подлежит, я надеюсь, сомнению тот факт, что и добро и зло принадлежат к разным системам, в которых проявляется их природа, поэтому к ним может быть применена теория относительности Эйнштейна. Далее я более подробно остановлюсь на рассмотрении представлений о добре и зле. Здесь же я этими категориями обозначаю, общие представления об отрицательном и положительном полюсах в проявлениях природных сил, которые и объясняет нам в своих законах физика — и не только она. Периодическая система элементов Менделеева основана также по подобию физическим законам электричества; в ней формулируется: свойства элементов находятся в периодической зависимости от заряда их атомных ядер; периодичность этих свойств обусловлена периодичностью повторением конфигурации внешних электронных оболочек атомов; внутри групп свойства элементов изменяются закономерно. Т.е. на лицо явное сходство в определенной направленности мышления ученых, открывших эти и другие законы. Вышеприведенное высказывание апостола Павла, которое было написано 2000 лет тому назад, можно назвать пророчеством к открытию закона о сохранении энергии, или системы сообщающихся сосудов: либо предсказанием теории электричества Франклина, которая, и рассматривается в этой главе. Значит, «некую силу» вокруг магнита можно сравнить с волей человека, а интенсивность силовых линий в определенном упорядоченном направлении (направленность) суть проявления этой самой воли. Сильная интенсивность линий и мощное проявление воли есть одно и то же явление, и, в обратном порядке; погашенная магнитная сила – это отсутствие всякого воления, что и вызывает наслаждение и удовлетворение. Когда Шопенгауэр говорил об отрицании воли, то он, наверное, имел в виду то же самое: » Воля, говорит он, — это самое глубокое ядро единичного и целого; она же проявляется и в продуманных действиях человека. Большое различие между тем и другим заключается лишь в степени проявления и не касается сущности проявляющегося, а касается слепо действующей силе природы». Следовательно, холод в потребительском типе человека возбуждает его магнитную природу, и он инстинктивно тянется к теплу.

Соответственно, у отдающего типа, как у теплокровных животных, процесс нормальной жизнедеятельности или проявления силового поля зависят от теплоты. Так как постоянную температуру тела организма поддерживает кровь, своей циркуляцией по кровеносной системе, то есть движение создает тепло в организме, которое, в свою очередь, погашает магнетизм последнего. Поэтому постоянное движение и потребление пищи травоядными, миграции, которых в Африке являют собою впечатляющее зрелище, и по количеству животных, и по расстояниям, преодолеваемом последними, являются залогом постоянства силового поля, и, как следствие, постоянного воления. Но так же, как и животные, люди, по своей природе, склонны к миграциям. Особенно это заметно в истории античности, где племена людей делились на оседлые и кочевые. У Геродота в первой книге «Клио» (ч.56) так говорится: «Самые выдающиеся из эллинов – это лакедемоняне и афиняне. Первые – среди дорийского племени, а вторые – среди ионийского…Ионийское племя никогда не покидало своей земли, дорийское же – очень долго странствовало». Американцы и евреи, как известно, большие любители путешествовать и перемещаться с места на место; огромные скопища пастухов и золотодобытчиков в девятнадцатом веке (золотая лихорадка) со всем своим скарбом отправлялись на поиски золота, захватывали в свою собственность наделы земли, граничили свои территории словно звери, которые метят свою территорию.

  1. Мозг дифференцирован на различные области, обладающие функциональным своеобразием. Было установлено, что зрение, например, связано с затылочными долями полушарий мозга, слух – с височными, а интеллектуальная деятельность – с лобными долями. Учеными выяснена и различная роль самих полушарий мозга в структуре человеческой психики. Левое полушарие связано с абстрактно-логическим мышлением. Оно ведает речью, логикой, счетом. Правое полушарие воспринимает мир на языке образов, ассоциаций, эмоций. Следовательно, левое полушарие есть рассудок, правое – разум. «Многие сотни тысяч лет именно правое полушарие было доминирующим, руководило поведением человека. И только 20-30 тысяч лет назад, когда простых команд для передачи информации стало не хватать, появилась речь» – пишет Черносвитов. Показательным, в этой связи, является метод Аманна, о котором сообщает Ламетри: «Вы знаете из книги Аманна, — пишет он, — и от всех заимствовавших его метод о чудесах, которые ему удалось достигнуть с глухими от рождения, глаза которых он, по его собственным словам, превратил в орган слуха, и о том, в какое непродолжительное время он научил их слышать, говорить, читать и писать». Из этого, конечно же, можно сделать вывод, окружающая действительность способствует научению человека говорить. Энгельс, например, так и полагал: «…и, подобно сознанию, язык возникает лишь из потребности, из настоятельной необходимости общения с другими людьми». В таком случае, где корни этой потребности? Чем обусловлена необходимость общения? Ведь, когда ребенок первый раз произносит слово «мама», то произносит его, абсолютно не осознавая, что есть «мама» на самом деле. Уже позже, в процессе развития, он поймет, что мама – это женщина, которая его родила; но изначально, само по себе, слово выражало чувственный самопроизвольный выдох, которому присовокупили обозначение матери. Следовательно, первобытный взрослый человек учился говорить у своих детей. Начало этому было положено направленностью психической энергии родителя на этот, для него, феномен, т.е. последний обратил внимание на то, как ребенок издает звуки, применяя к этим звуковым образам ассоциации связанные между собой чувственным тоном, ибо колебания одного тела воспроизводят колебания другого тела, имеющего такую же частоту. Поэтому звук похожий на слово «мама», произнесенный ребенком, дал название его матери. Далее, методом таких же ассоциаций, но уже без ребенка, образовалась речь, т.е. ребенок подал идею, на основе которой, как из зерна вырастает колос, выросла речь. Что же касается утверждения Энгельса «настоятельная необходимость общения», которую он привел в качестве обоснования возникновения языка, то эта необходимость проявляется у человека практически в юношеском возрасте. Ведь, как трудно заставить ребенка идти в детский сад или в школу, все родители сталкиваются с этой проблемой, но как только ребенок приобретает способность хорошо говорить и общаться, то с радостью становится социальным и общительным. И чем взрослее он становится, тем более делается социальным, или наоборот. Когда же общительность станет для него «настоятельной необходимостью» — последнее означает, что человек приобрел привычку общаться, которая и стала настоятельной необходимостью, ибо социальная среда и есть привязанности и привычки, то, смею вас заверить, например, иностранный язык, коль мы говорим о языке, он выучить будет уже не в состоянии, или ему для этого потребуется приложить массу усилий, что происходит в редких случаях. Я знаком с достаточным количеством людей, самых различных национальностей, которые, имея настоятельную необходимость в изучении иностранного языка, не в состоянии были его выучить, даже при наличии, более чем достаточных, условий для этого. Например, большая часть эмигрантов за рубежом прескверно разговаривает на языках стран, в которых они проживают, хотя все условия только этому способствуют. Один живет в Испании 9лет и не говорит по-испански; обходится как Эллочка тридцатью словами. Поэтому формирует речь разум, а изливает ее во внешний мир рассудок. Общительность и социальность может только улучшить имеющееся, но создать что-либо стоящее они не в состоянии. Возьмем, к примеру, философов-отшельников, которые излагают свои суждения куда грамотнее любого ученого оратора. Или наблюдение Шопенгауэра, который указывал на то, что необразованный человек разговаривает весьма витиевато; Моцарт, когда давал разъяснения по поводу того, как возникают у него в голове завершенные музыкальные образы в момент осознания, так говорил; «…Этот процесс меня глубоко волнует, если только мне при этом не мешают». Моцарту, как мы видим, окружающая действительность еще и могла мешать – это верно и не только в отношении Моцарта, но и в огромном количестве случаев, которые нет смысла здесь приводить. Посему направленность психической энергии есть первичная основа формирования представлений о мире. «Трудности, — говорил Августин, — очевидно обычные трудности при изучении чужого языка, окропили, словно желчью, всю прелесть греческих баснословий. Я не знал ведь еще ни одного слова по-гречески, а на меня налегали, чтобы я выучил его, не давая ни отдыха, ни сроку и пугая жестокими наказаниями. Было время, когда я, малюткой, не знал ни одного слова по-латыни, но я выучился ей на слух, безо всякого страха и мучений, от кормилиц, шутивших и игравших со мной, среди ласковой речи, веселья и смеха. Я выучился ей без тягостного и мучительного принуждения, ибо сердце мое понуждало рожать зачатое, а родить было невозможно, не выучи я, не за уроками, а в разговоре, тех слов, которыми я передавал слуху других то, что думал. Отсюда явствует, что для изучения языка гораздо важнее свободная любознательность, чем грозная необходимость» («Исповедь» Книга I., XIV; 23).

«Усложняющаяся организация общества, — продолжает Черносвитов, — новые технологии, требовали абстрактных понятий, и все большее значение приобретало левое полушарие. Постепенно удаляясь от естественного мира к искусственному, проходя не природную школу, а социальную, мы, по сути, ему передали руководство своим поведением». Т.е. мы перенаправили направленность своего сознания от внутреннего мира к внешнему. Следовательно, процесс этот носит внутрипсихический характер, наподобие того, как отдельный индивид переходит от бодрствования ко сну, и наоборот. Суета и социальная активность, своей интенсивностью, обусловлена возбуждением электромагнитного поля последнего, которое похоже на волны, расходящиеся по кругу, от брошенного в воду камня; что рождает жизнь духа, природа которого и есть это возбуждение. Под воздействием солнечного света и поступающему в организм питания по телу разливается теплота, которая повышает температуру последнего, аналогичному тому, как подброшенные дрова в камин дают больше огня; кровь все быстрее начинает циркулировать по кровеносной системе, обогащая мозг кислородом и, тем самым, «нагревает» мозговое вещество, которое начинает активно работать, получая большее количество энергии от органов чувств. В этом волнении чувственность человека работает в особом режиме, ибо от ее колебательного процесса зависит мелодия, которую сыграет сознание. Головной мозг представляет собой очень сложно организованную и саморегулирующую электронную музыкальную систему, где энергия мыслительного процесса протекает в коре головного мозга, которая состоит из миллиардов нервных клеток – нейронов, каждый из которых с помощью длинных и коротких отростков (аксонов и дендритов) связан с тысячами других нервных клеток. Все они, вместе взятые, образуют невероятно сложную сеть с огромным множеством связей, уходящих по нервным волокнам к нервным окончаниям органов чувств. Последние, когда на них попадают определенные воздействия (сигналы), приходят в состояние возбуждения, которое по соответствующим нервным каналам передается в головной мозг. Происходит это наподобие того, как твердые тела передают друг через друга колебательную волну: если положить рядом 6-8 бильярдных шаров между двумя метровыми планками, — они будут соответствовать аксонам и дендритам, — пуская еще один шарик (сигнал) вдоль канавки так, чтобы он ударил в один конец (по нервному окончанию). Шары в середине ряда не испытывают заметного возмущения, но один шар с другого конца ряда (нейрон) откатится на некоторое расстояние; это показывает, что через шары, или по нервным окончаниям, была передана энергия. «Выпадающий» нейрон, таким образом, имеет определенную энергию, которая указывает на тип информации полученной из внешнего мира. Но т.к. весь организм окружен электромагнитным полем, как внутри, так и снаружи, кинетическая энергия сигнала переходит в потенциальную, воздействуя на электроны, которые осуществляют процесс мышления. С другой же стороны, мы видим, что нейроны головного мозга – это, своего рода, крошечные конденсаторы, а все это устройство, коим является головной мозг, в целом действует как совокупность множества этих крошечных нейронов-конденсаторов с общей нагрузкой, через которую они могут «разряжаться». В процессе восприятия сигнала из внешнего мира, изображение объекта фокусируется с помощью глаза в его глазных колбочках на поверхности мозга, где расположены нейроны. В тех участках изображения, которые соответствуют наиболее ярким местам объекта, светочувствительные частицы будут терять наибольшее количество энергии; в наименее освещенных участках изображения «утечка» электронов будет минимальной. Таким образом, в головном мозге возникает «мозаика» из различных потенциалов, соответствующих отдельным чувствительным нейронам в коре мозга. Когда по этой «мозаике» «сканирует» электронный пучок, нейроны впитывают электроны в числе, необходимом для возвращения значений их потенциала к так называемому равновесному потенциалу. После этого процесс в головном мозгу начинается сначала, и происходит до тех пор, пока не будет достигнуто следующее состояние равновесия, о котором говорил Ухтомский; что я рассмотрю подробнее в следующей главе.

Но солнце клонится к закату. Уже меньше индивид получает тепла. Температура окружающей среды понижается и на него наваливается усталость. Ему необходим покой и сон. На небе появляется луна, которая потребляет тепло с поверхности земли и начинает формироваться магнитное поле, замедляющее активную жизнедеятельность. Кровь все медленнее циркулирует по кровеносной системе. Начинает свою деятельность разум. Он своим магнитным действием опускает биологическое существо человека в невесомость сна. Эксперименты с кратковременным воспроизведением невесомости на самолетах показали, что наступающие при этом резкие изменения афферентации со стороны ряда рецепторов приводит к рассогласованию отражающей тело функциональной системы, что, в свою очередь, обусловливает нарушение самосознания. После проведения экспериментов в условиях невесомости один из испытуемых так описал свое состояние: «…При наступлении невесомости возникло чувство проваливания, которое длилось секунд пять. А затем появилось необычное ощущение, стало казаться, что это не я сижу в кресле, пристегнутый ремнями, а кто-то другой». Таким образом, умиротворенное биологическое существо и упорядоченное магнитным полем мышление, где электроны замедляют свое хаотичное движение, и выстраиваются в определенную линию, наподобие того, как выстраиваются железные опилки вокруг магнита, погружается в сон. Человек возвращается в свою родную, естественную среду, из которой происходят все вещи мира и сам мир, которая есть первооснова и материя природы, — это покой, прохлада и тишина. В них начинает жить душа человека. «Как наши сновидения так созданы и мы, и жизни краткой дни объяты сном», — сказал Шекспир.

Ночью, в магнитном покое, приступает к своей работе разум, ибо рассудок, в своем вечном движении, замечает только большое количество фрагментов мира, абсолютно, для него самого, не связанных между собой. Он волевыми актами беспорядочно интроектировал в мозг всю окружающую его действительность, и, теперь, душа вместе с разумом, в спокойном состоянии, методом образных ассоциаций приводит все к одному общему знаменателю. Поэтому в сновидениях сортируется информация, исходя из способности души, быть проницательной и глубокой. Это значит, что «психическое тело» на время умерло, а физическое – живет, то есть душа бодрствует, когда рассудок спит. В «Рождении трагедии» Ницше так писал: » Когда Архилох, первый лирик греков, выражает свою бешеную любовь и вместе с тем свое презрение к дочерям Ликамба, то не его страсть пляшет перед нами в оргиастическом хмеле: мы видим Диониса и его менад, мы видим опьяненного мечтателя-безумца Архилоха, погруженного в сон, упавшего на землю – как нам это описывает Еврипид в «Вакханках», — спящего на высокой альпийской луговине под полуденным солнцем, и вот к нему подходит Аполлон и прикасается к нему лавром. Дионисически-музыкальная зачарованность спящего мечет теперь вокруг себя как бы искры образов, лирические стихи, которые в своем высшем развитии носят название трагедий и драматических дифирамбов».

Шопенгауэр, в «Основах морали», разграничивая разум и рассудок, так говорит: «Вот почему способность эта есть сущность разума, т. е. отличающей человека особенности, именуемой to logismon, to logisticon, ratio, la ragione, il discorso, raison, reason, discourse of reason (разум, размышление (греч., лат., итал., исп., фр., анги.)). Если же меня спросят, что же в отличие от этого есть рассудок, nus, intellectus, entendement, understanding (рассудок, ум, понимание (греч., лат., фр., англ.)), то я скажу: он есть та познавательная способность, какой обладают также животные, только в различной степени, а мы в наивысшей, именно непосредственное, предшествующее всякому опыту сознание закона причинности, который служит формою самого рассудка и в котором заключается вся сущность последнего. От рассудка прежде всего зависит интуиция внешнего мира, ибо одни чувства сами по себе способны лишь к ощущению, которое еще далеко не есть интуиция, а всего только материал для нее: «Nus ora cai nus acoyei, talla copha cai typhla [3]». Созерцание возникает таким образом, что мы ощущения органов чувств непосредственно относим к их причине, которая, именно благодаря этому акту интеллекта, принимает вид внешнего объекта в нашей форме созерцания — пространстве. Это и показывает, что закон причинности известен нам a priori, а не берет начало в опыте, так как последний, предполагая созерцание, сам становится возможным лишь благодаря этому закону. В совершенстве такого вполне непосредственного восприятия причинных отношенийсостоит всякое превосходство интеллекта — всякий ум, сметливость, проницательность, остроумие; ибо восприятие это лежит в основе всякого знания связивещей, в самом широком смысле слова. Его острота и верность делает одного человека понятливее, умнее, хитрее другого. Напротив, разумным во все времена называли человека, который руководствуется не наглядными впечатлениями, а мыслями и понятиями, так что всегда поступает обдуманно, последовательно и рассудительно. Такое поведение всюду называется разумным поведением. Но при этом вовсе не подразумевают непременно честность и любовь к людям. Напротив, можно быть в высшей степени разумным, т. е. поступать рассудительно, обдуманно, последовательно, планомерно и методично, а все-таки при этом следовать самым эгоистичным, самым несправедливым, даже самым бесчестным правилам. Вот почему до Канта ни одному человеку никогда не приходило в голову отождествлять справедливое, добродетельное и благородное поведение с поведением разумным: то и другое принималось за совершенно различные и особые вещи Одно основывается на характере мотивации, другое — на разнице в основных принципах. Лишь после Канта, так как для добродетели был указан источник в чистом разуме, добродетельное отождествилось с разумным, — вопреки словоупотреблению всех народов, которое не есть нечто случайное, а является продуктом общечеловеческого и потому согласованного познания. Разумное и порочное прекрасно могут совмещаться друг с другом, и даже только благодаря их соединению возможны большие, далеко идущие преступления. Точно так же отлично уживаются и неразумное с благородным, когда, например, я отдаю сегодня нуждающемуся то, в чем сам завтра буду нуждаться еще сильнее, чем он; когда я уступаю желанию пожертвовать бедняку деньги, которых ждет от меня мой кредитор; и так в очень многих случаях».

Итак, вывод, который необходимо сделать из этой главы, следующий: Самое первое и кардинальное отличие человека от животного состоит в том, что животное ощущает самое себя – метафизически. Если поставить перед любым животным зеркало, то он или нападет на него, или испугается; зато внешнюю среду оно ощущает весьма реально. Следовательно, внутренние процессы, происходящие в человеке – реальны и познаются через физические законы; однако, при этом, непознаваемость объективного мира до сего момента человеческого существования, указывает на его метафизическую природу. Посему тогда, когда мы познаем самих себя, нам, возможно, познавать и окружающую среду (чем больше знаю я себя, тем более знаю я других – аксиома древних): тогда же, когда ученный познает окружающую среду, то он, тем самым, познает себя (христианское «по плодам их узнаете их» — лишний намек на достоверность сказанного). Это первое, что мы должны ясно для себя уяснить. И последнее: предположим, что это не так; тогда какова причина того огромнейшего наслаждения, которое испытывают и ученый и познающий себя мыслитель от самого процесса познания? А наслаждение, не есть ли исключительно эгоистичное, внутрипсихическое свойство любого человека?

Глава II. О психическом, телесном и физиологическом

Итак, мы имеем два круга кровообращения, большой и малый. Если первый свой круг кровь совершает по малому кругу, то у индивидуума формируется первичной отдающая направленность, потому что в этом случае не появляется чувственность, которая, по определению, есть мощное магнитное поле всего организма, поэтому она формируется при прохождении крови по большому кругу, и, последнее, естественно, указывает на потребительскую направленность. В связи с тем, что разум имеет чувственную женскую иррациональную, потребительскую природу — эмоциональность, или отдающая чувственность, в противоположность потребительской чувственности, определяет рациональность, которая связана с рассудком. Таким образом, рассудок имеет эмоциональную мужскую природу, где мышление – иррационально, а эмоциональность – рациональна, которая принадлежит отдающей направленности. В потребительской же направленности наоборот; мышление – рационально, а чувственность – иррациональна.

Внешнее, таким образом, создано по подобию внутреннего, а внутреннее, соответственно, по подобию внешнего. Следовательно, иррациональность рассудка тяготеет к эмоциональной рациональности, и наоборот, что проявляется в следующем: Рассудок, воспринимая зрением объективный мир, устремляется к рациональности внешнего мира, который, для объективного мышления, обладает свойством отражения. Т.е. воспринятая из внешнего мира отраженная видимость, — суть иррациональная информация, т.к. восприятие – процесс чувственный, а эмоциональность – рациональна, то последняя воспринимает иррациональное как действительно необходимое. Отсюда и происходит постулат, выдвигаемый объективной рассудительностью; подобное тяготеет к подобному, т.к. сущность объективного человека «хочет», а хотеть можно только себе подобного. Таким образом, мы видим, что адаптация и ориентация во внешнем мире, целиком и полностью, лежит на животной части человека, которой является, в данном случае, эмоциональность. Значит, внутренняя иррациональность отдающего типа компенсируется его рациональностью во внешнем мире, последнее указывает на социальность объекта. Также можно сделать вывод, что мышление, здесь, зависит от сущности объекта, т.е. довольствуется функцией удовлетворения постоянного хотения животной природы человека: говоря другими словами, если желание сущности последнего удовлетворено – то это указывает на реальность воспринятого; хочет то, что воспринимает (познает). И последнее, постоянство внешнего оформления компенсируется непостоянством во внутренней сфере человека: рациональное, в таком случае, есть постоянство, а иррациональное суть непостоянство, или переменчивость.

В субъекте, рациональный разум тяготеет к иррациональному чувству, и наоборот. Здесь разум не обращается непосредственно в объективный мир, а направленность имеет к чувствам, отсюда и происходит определение субъекта, а чувства, в свою очередь, непосредственно воспринимают внешний мир; последний, соответственно, воспринимается в рациональном виде, т.е. реально, что для разума не является необходимым. В этом случае, подобные полюса отталкиваются, что ведет к неприятию разумом реальности, которая становится иррациональной, т.е. происходит обратный процесс: проявления субъекта во внешнем мире, иррациональны, а во внутреннем мире, рациональны. Ведет это к тому, что первый вступает в жизнь сразу, с молодости, а второму необходимо время для адаптации; последний момент исключительно важен для понимания, т.к. в большинстве своем, молодой субъект еще не имеет жизненного опыта, а с другой стороны он видит, как быстро поднимаются в гору его сверстники, что приводит к конфликту с самим с собою. Ввиду того, что разум имеет конкретную основу, подросток и применяет конкретные действия, направленные на самовыражение; к сожалению, чаще всего они не несут в себе определенной пользы, т.к. весьма экстравагантны и эксцентричны. Формула познания в потребительской направленности имеет вид; воспринимает (познает) то, что чувствует. Человек представляет собою психическое, телесное и физиологическое состояния, где они представляют из себя некое подобие гамбургера, в котором между телесным и физиологическим пребывает психическое. Познание, направленное на телесное и объективное (вовне), и познание, направленное на физиологическое (вовнутрь), которое также, по определению, для психического есть объект, я рассмотрел выше. Здесь же, стоит отметить их взаимосвязь: и первое и второе – это явления сознательные, а, значит и психические. То есть сознание, как бы раздваивается: одна его часть связана с телесным – с действиями; другая с физиологическим – с рефлексами этих действий. Само же психическое является мотивами действий – как причина этих действий – и в то же самое время оно есть следствие рефлексии физиологической части, которая для психического является причиной. Поэтому, если вдуматься в выражение: в здоровом теле — здоровый дух, мы поймем, что, например, физические упражнения плодотворно влияют на эмоциональное состояние субъекта, и на качество его мыслей, ибо возбуждение в движении крови по кровеносным сосудам тела есть, в свою очередь, и возбуждение активности умственной деятельности субъекта. И также умственная деятельность либо возбуждение эмоционального состояния, вызванного какими-либо причинами, возбуждает движение крови по организму человека. Например, любовные страсти, сильные переживания, страх всегда ведут за собой изменения в физиологическом состоянии субъекта. Поэтому, три этих части человека, накрепко связаны между собою в тесный узел, вернее сказать, находятся в круговой связке, в которой познающие субъекты пытаются отыскать конец или начало. Но возможно ли отыскать их в круге, не разрывая его? Следовательно, те, кто отыскал (которые так утверждают) всего лишь разорвали этот круг – последнее больше похоже на обман, чем на правду, не говоря уже об истине. Что же касается вопроса о сознательной истине части человека, как свойстве психического, я приведу здесь мнение по этому поводу Ницше, которое он изложил в «Веселой науке» (Книга первая, п. 11); ввиду его краткости изложу его целиком: «Сознательность представляет собою последнюю и позднейшую ступень развития органического и, следовательно, также и наиболее недоделанное и немощное в нем. Из сознательности происходят бесчисленные промахи, вследствие которых зверь, человек гибнет раньше времени – «сверх рока», как говорит Гомер. Не будь смирительная рубашка инстинктов гораздо более могущественной, она не служила бы в целом регулятором: человечество должно было бы погибнуть от своих извращенных суждений и бредов наяву, от своей неосновательности и легковерия, короче, от своей сознательности; да, оно погибло бы, или, скорее, его бы давно уже не существовало! Прежде чем какая-либо функция образуется и достигает зрелости, она представляет собою опасность для организма: хорошо, если она на время как следует порабощается! Так изредка порабощается и сознательность – и не в последнюю очередь тем, что ею гордятся! Думают, что здесь и заключается сущность человека; устойчивое, вечное, последнее, изначальное в нем! Считают сознательность какой-то единожды данной величиной! Не признают ее роста, ее перебоев! Принимают ее за «единство организма»! – Эта жалкая переоценка и непонимание сознания приводит к весьма полезным последствиям, так как тем самым предотвращалось слишком скорое формирование его. Поскольку люди мнили себя сознательными, они прилагали мало усилий к тому, чтобы приобрести сознательность, — еще и теперь дело обстоит не иначе! Это все еще совершенно новая и впервые лишь предносящаяся взору, едва ли ясно различимая задача – органически усвоить знание и сделать его инстинктивным, — задача, открытая лишь тем, кто понял, что до сих пор нами органически усваивались лишь заблуждения и что вся наша сознательность покоится на заблуждениях!».

Выше мною уже упоминалось, что человек представляет собой некое подобие гидромагнитного динамо или машины, как говорил Ламетри, или «мозговой машины», по мнению Сеченова. С последними были согласны Шопенгауэр, Бехтерев и многие другие психологи и философы. Таким образом, человек есть динамо-машина, в которой посредствам механического, или какого-либо другого воздействия, возбуждается электромагнитная энергия наподобие того, как генератор при помощи вращательного момента вырабатывает электрический ток, который может преобразовываться как в звук (типа ручной армейской сирены), так и в свет (типа вышеназванного генератора). Т.е. изначальная механическая энергия (физиологическая часть человека), переходя от одного места к другому, трансформируется в электромагнитную (психологическую часть человека) энергию. Где первая не есть вторая, а, скорее всего, наоборот, крайняя ее противоположность, и вторая, сообразно с этим, не есть первая. Посему, физиологическая природа человека есть причина его психики, а психика есть следствие этой причины, которая влияет на саму форму, на тело, человека, то есть на его действия, в которой и отражается эта причина. Следовательно, психическое является мотивами этих самых действий, но не есть сами действия, ибо, как видно из первого заключения, внутренние мотивы действий, по своей сути, противоположны внешним проявлениям этих действий. Тогда получается следующее: человек состоит (1) из собственно тела; (2) из физических процессов, которые протекают в этом теле (движение крови, желчи, лимфы и.т.д.), и (3) из психических процессов, которые определяют сознание человека. Тело – это субстанция сугубо материальная, имеющая свою внешнюю форму в общих чертах одинаковую у всех людей, но разделенную на два вида – мужское тело и женское тело. В то же самое время, такие формы тела, как лицо, отпечатки пальцев у всех людей различные, хотя встречаются в мире и близнецы, но это, скорее всего, исключения, чем правило. Материальность же тела определяется его видимостью, а также весом, возрастом, т.е. формой, которую можно выразить математическими величинами (числами). Физические процессы – это внутренние явления, которые происходят в теле, — в материальной субстанции, — следовательно, они, по определению, материальны, но человеком не осознаются. Для него эти процессы бессознательны: ведь, человек абсолютно не осознает того, как кровь циркулирует по его кровеносной системе, обеспечивая жизненной силой весь организм. Значит, сама по себе жизнь, в виде ее атрибута – движение, остается бессознательной частью человеческого организма – вернее сказать, того организма, в котором она протекает (моя собственная, органическая, животная жизнь для меня самого бессознательна; со стороны же я могу наблюдать (визуализировать) ее наличность, но ощущать внутренне все же последнюю не могу). Психические явления – это следствия физических процессов в теле человека, которые вполне осознаваемы последним – ибо они, идеальны. Следовательно, их, возможно, ощущать, как нечто отличное от животного тела. По Дюркгейму человеческая психика имеет социальное происхождение, и представляет собою дуалистический характер: социальное в структуре сознания (диалектический материализм) противопоставляется индивидуальному. Социальное – это рациональный материализм; индивидуальное – это иррациональный идеализм. У Канта также разум имеет двойственную основу: «единственные объекты практического разума, — говорит он, — это объекты доброго и злого. Под первым понимают необходимый предмет способности желания, а под вторым — необходимый предмет способности отвращения, но в обоих случаях согласно принципу разума». По мнению Л. Леви-Брюля, — французского философа и этнографа, который исследовал сознание первобытных народов Африки, Австралии, Океании, — сознание первобытного человека не отличается в чувственно-моторной сфере от сознания цивилизованного человека, но воспринимает мир через призму «коллективных, социальных представлений». Посему, учение «диалектиков материализма» — это плод сознания первобытного человека и массовое его развитие указывает на структуру общности его приемников: ибо в таком обществе действуют законы противоположные законам физики, а именно: в физике подобное непременно должно отталкиваться от подобного. Тогда как в обществе (социуме) наоборот подобное притягивается к подобному. Но какой силой они притягиваются, я рассмотрю позже.

Значит, человек – это «живая машина», которая от рождения запрограммирована на саморазрушение, ибо с каждым прожитым днем она стремится к смерти, как гениально выразил Артур Онеггер (1923) в симфонической поэме «Пасифик 231″; где, как объяснял композитор, ему хотелось передать «мерное дыхание машины (скоростного локомотива типа «Pacific 231″) в состоянии покоя, усилие при «отчаливании» — при переходе в движение, прогрессивное увеличение скорости и нарастание бега до лирического пафоса поезда, идущего со скоростью 120 км в час», — идущего прямо к смерти. Жизнь человека – это постоянный процесс разрушения и износа, постоянное страдание от осознания потерянных прошлых дней и представления о том, что все будущие дни также канут в лету, как и прошлые. Мимолетность жизни дана человеку, как говорит пессимизм, априори – и в этом ее трагедия. Компенсацией же этому «животному чувству» безнадежности служит его следствие в лице психологизма, который представлениями о смысле жизни уравновешивает пессимизм оптимизмом. Потеря человеком такого оптимизма и, как следствие этого, психологизма есть «душевная болезнь». Представление же сегодняшних «естественников» человека, как организма самовосстанавливающегося далеко от совершенства потому, что в этом случае бессмертность этого организма очевидна, ибо на место устаревших и отживших свое время форм должны, по определению, появляться новые самовосстанавливающиеся формы, которые в будущем также будут замещаться новыми и так далее до бесконечности. В этом-то и дело, что желание жить вечно и страх перед смертью толкают человека на психологическую представляемость своего бессмертия. Формы же этих представлений могут быть бесконечно разнообразными, несмотря даже на очевидность смерти человека, которая отрицает само понятие о, каком бы то ни было, самовосстановлении организма.

Великий русский физиолог Павлов так говорил: «в физиологической форме опыта вещество соприкасается непосредственно с организмом, а в психической форме оно действует на расстоянии». На расстоянии от чего? На расстоянии может действовать звук, свет, то есть органы чувств (зрение и слух) (Сравните психоанализ Фрейда, — этого «кардинала Ришелье венской психиатрии», — и вы найдете в них массу подобного, — даже можно сказать они оба писали одним и тем же языком). Так, например, в опытах над собаками, подводимый к коже животного электрический ток, который причинял им сильную боль, оказался способным вместо негативной оборонительной реакции вызвать позитивную пищевую реакцию! Но, что есть боль и к чему она приводит? Боль – по мнению Ницше, — это чувство опасности; то есть, доставляться в сознание должна, по определению, эмоцией страха. Так же, Ницше относил боль, наряду с удовольствием, к «наиважнейшим силам, направленным на сохранение рода». Стало быть, боль, или удовольствие, возбуждают голод в организме животного (знаменитое – «путь к сердцу мужчины лежит через желудок – через удовольствие»; посему, путь к сердцу женщины должен лежать в обратной стороне – о чем, кстати говоря, и ведает, во множестве общеизвестных примерах, народная мудрость), ибо ему необходимо восстановить количество энергии, которой было израсходовано больше, чем обычно. Что же касаемо человека, то любое его беспокойство порождает в нем чувство голода – даже обычное безделье приводит к обжорству. Стадные травоядные животные занимаются исключительно тем, что всегда едят, а не едят тогда, когда спят. Следовательно, чем меньше тратится физической энергии человеком, тем меньше он будет испытывать чувство голода. В таком случае, как короткое замыкание двух проводов заряженного конденсатора разряжают его, так и удар током полностью опустошает животное энергетически, и инстинктивно ему необходима пища, для поддержания жизнедеятельности организма, либо оно умрет. Ведь, сегодня ни для кого не является секретом, что работа мозга, психика и желудок взаимосвязаны между собою. Любое расстройство в психике сразу же приводит к язве желудка; отсутствие нормальной умственной деятельности, вкупе с беспокойством, приводит к ожирению (исследование шведских ученных выявило связь между женским ожирением и «отупением»). Биша, проводил эксперименты на курице, которой был удален мозг. Курица, жила после этого еще десять месяцев и толстела! В нашей армии курсанты и солдаты, в большинстве своем, страдают гастритом (военная болезнь), а, дослужившие в войсках до майора – слабоумием: до генерала – ожирением. В народе так и представляются военачальники (не только в армии), «как толстые с двумя извилинами в голове, одну из которых фуражкой надавило».

Теперь я обращусь к психологизму, и его связи с физическими процессами, а именно; с двумя атрибутами физиологического – «теплый и холодный». В книге Роджера Хока «40 исследований, которые потрясли психологию. Секреты выдающихся экспериментов (Гл. 4. Создание хорошего впечатления) (-СПб.2003)», описывается эксперименты, проведенные в США С. Ашем (1946) и Г. Келли (1950), в которых рассматривается влияние на восприятия человека определений «теплый» и «холодный». Аш писал: » … нечто должно быть воспринято и приведено в такой порядок, чтобы мы могли это нечто полюбить или возненавидеть». Метод его исследования стал известен под названием «теплый – холодный». Результаты эксперимента были следующими: (желающих более подробно ознакомиться с экспериментом я отсылаю к упомянутому выше изданию)

Группа А. (испытуемых) – Теплый: Человек, придерживающийся определенных принципов; он хочет, чтобы и другие разделяли его точку зрения, в своих аргументах искренен и хотел бы, чтобы их приняли другие.

Группа Б. (испытуемых) – Холодный: Этот человек – большой сноб, он чувствует, что его успехи и интеллигентность выделяют его из общей массы простых людей. Расчетливый и несимпатичный.

Так охарактеризовывали американские студенты человека на основании полученных списков с набором прилагательных, которые были идентичны между собой, но в одно описание поместили слово – теплый, в другое – холодный.

Итак, мы видим, что описание группы А. положительное, а описание группы В. – отрицательное. Следовательно, первое соответствует нашему отдающему типу (объективному), второе же указывает на наш потребительский тип (субъективный). Также, исходя из описаний, можно сделать вывод, что более привлекательным для американцев является тот, который не выделяется из толпы, а тот, который выделяется из общей массы людей, даже если он выделяется своей интеллигентностью, все равно будет для большинства общества не привлекательным. Т.е. критерием оценки здесь являются объективные качества личности, говоря другими словами, социальность личности; если же личность асоциальна, то и отрицательна, несмотря на то, что внутренние ценности человека – это он сам, его индивидуальная психология. .»Si quelqu\’un excelle parmi nous, qu\’il aille exceller ailleurs [4]».

Далее: Испытуемые, которые слышали слово «теплый», в своих описаниях делали человека благородным, мудрым, счастливым, добродушным, обладающим чувством юмора, общительным, гуманным, альтруистичным и мечтательным. Испытуемые, слышавшие слово «холодный» наделяли описываемого человека противоположными качествами. Было также отмечено, что разница «теплый – холодный» не влияла на такие характеристики; как надежный, важный, красивый, постоянный, серьезный, сильный и честный.

Несколько позже в 1950г. Келли повторил эксперимент в реальной жизни, где пришел к выводу, что такие качества как эгоцентричность, раздражительность, необщительность, непопулярность, официальность, без чувства юмора в больше оцениваются понятием «холодный». Итак, мы видим две категории людей; одна из них, которая объективная, не осознает своей субъективности, другая, которая субъективная, не осознает своей объективности. Т.е. природа американца, как субъекта, для него не имеет ценности, вернее сказать, имеет отрицательную ценность.

Ириарте (Iriarte) говорит в своей литературной басне:

Siempre acostumbra hacer el vulgo necio

De lo bueno у lo malo igual aprecio, т. e. «в хорошем или в дурном — всегда бывало так — Вкус одинаковый отыскивал дурак». (исп.)

Что собою представляют субъективные впечатления? Ведь выше, в эксперименте, определены исключительно внешние проявления обычных представлений. Когда нас с кем-нибудь знакомят, то говорят: » Разрешите Вам представить моего друга «, т.е. человек после первого краткого знакомства составляет свои представления о субъекте. Если же образ субъекта оставил, какой-либо след в душе человека, то это значит, что субъект произвел впечатление – либо хорошее, либо – плохое. Таким образом, наши впечатления являются определенным мерилом нашего бытия. Самая сильная память – это память о пережитых впечатлениях (переживания). Впечатления, имеющие свою уникальную окраску и модуляцию, как закодированная азбука, хранятся в памяти и по желанию могут извлекаться оттуда в сознание. Поэтому впечатления лишены положительной либо отрицательной окраски, имеется в виду сами по себе впечатления, они такие, какие есть, т.е. могут быть приемлемы или нет, а уже сознание придает им определенную окраску.

Грубо говоря, существование субъекта в мире есть его стремление к коллекционированию впечатлений, которых должно быть, чем больше, тем лучше. Их разнообразие для него является непременным условием бытия. Но количество в этом случае не определяет качества. Ведь, если забор несколько раз, с некоторым интервалом, выкрашивать синей краской, то он как был синий, так синим и останется. А если его первый раз покрасить в синий цвет, потом в зеленный, потом красный, то есть забор как впечатление не изменяется, а его окраска изменялась, что приводит, к некоторой наполняемости жизни, и ее осмысленности. Если в памяти хранится впечатление определенной природы, следующее воспринятое подобной природы впечатление, по определению, не является необходимым – это значит эффект от него будет меньшей интенсивности. Большое количество однотипных впечатлений приводят к их обесцениванию, т.е. они входят в привычку или в привязанность. Применяя силу воли, субъект, как бы, насильно впихивает в память уже существующий в ней материал. Более – менее продолжительное воздействие воли по времени, в результате которой приобретаются, кажущиеся разными, впечатления, но находящиеся в одной и той же системе своих проявлений так же, как и в первом случае приводят к привыканию, а потом и к скуке, и осознанию суетности бытия. Поэтому нас всегда притягивает нечто неопределенное, неизведанное и непонятное. Своеобразное непостоянство жизни привлекает человека, в котором ощущается полнота впечатлений; если он по ничтожной причине получает огромное удовольствие, то его называют, впечатлительным, т.е. вся жизнь его сплошное впечатление.

В объективной же плоскости, в которой критериями служат постоянство, однообразность, практичность и рациональность чувств, впечатление есть процесс эмоциональный. В нем все должно быть рационализировано, посчитано, повергая, тем самым, объекта в тягучее болото однобокости, где впечатления вроде бы блестят разным цветом, а, восприняв, он удовлетворяется на короткое время. Если же время короткое, значит, вступила в работу функция «забывание». Т.е. каждое воспринятое впечатление, которое подобно по своей природе, хранящемуся в памяти,- забывается; не имеющееся аналогов в памяти,- запоминается.Если, какой – либо, аффект породил в душе субъекта определенный образ; будь – то любовь, предательство, рождение ребенка, то такое впечатление останется в чувственной памяти навсегда. И его воспроизведение в сознание, посредствам воспоминания, порождает волну незабываемого ощущения наслаждения, иной раз, доходящий до желания лить слезы.

Впечатление, таким образом, есть продукт, воспринятый органами чувств. «Услышанная мелодия произвела на меня незабываемое впечатление» — иногда говорят. Почему, резонным будет вопрос, именно эта мелодия производит «неизгладимое впечатление», а не другая, которая, в свою очередь, производит такое же воздействие, но, на другой объект? Вероятно, в силу индивидуального психологического строения индивидуума; последнее и будет определять потребность сохранения впечатления и его качественность в проявлениях (модальность, интенсивность, длительность, валидность). Нечто воспринятое и запечатленное, в некоем образе, мышлением, которое воздействует на субъективную природу человека — такое воздействие можно назвать – впечатлением. Если это «нечто», по сути своей, необходимо природе субъекта, то впечатление оказывается положительным, и наоборот. Объективный человек формирует последние посредствам своих желаний, а субъективный – посредствам чувственных проявлений, т.е. первый их хочет, второй же — чувствует. Если мы говорим о впечатлении, которое производит, какой – либо, объект на субъекта, то у отдающего типа складывается впечатление о намерениях или желаниях объекта (абстрактно); у потребительского типа формируются, либо симпатия, либо антипатия к объекту (конкретно). Следовательно, впечатления представляют собою иррациональный характер своих проявлений, а из этого следует, что первый формирует образы чувственно, второй – ментально. Образно говоря, субъективный образ композитора, который объективировался в музыке, и стал ее содержанием, неминуемо будет воздействовать положительно на того объекта, который субъективно подобен самому композитору. Таким же образом, происходит и при прочтении и выборе книги, в которой, по определению, заложен субъективный образ самого писателя, который и стал содержанием этой самой книги. Если же читатель узнает свою субъективность в ней, то это и производит на него незабываемое впечатление. Например: Вагнер так говорил в своей автобиографии (с.737): «В мирной тишине моего дома я познакомился с книгой, изучение которой имело для меня громадное значение. Я говорю о сочинении Артура Шопенгауэра «Мир как воля и представление»…и далее: «Я еще раз прочел поэму о Нибелунгах и, к своему изумлению, понял, что с этим мировоззрением, вызвавшим во мне такое смущение при чтении книги Шопенгауэра, я давно уже сжился в своем собственном творчестве. Только теперь я понял своего Вотана. Потрясенный до глубины души, я снова принялся за основательное изучение книги Шопенгауэра». Кто были, по сути своей, эти два великих немца? Субъективно – они оба были пессимистами. Или другой пример: П.И. Чайковский писал в своем дневников: «По моему глубокому убеждению, Моцарт есть высшая, кульминационная точка, до которой красота досягала в сфере музыки. Никто не заставлял меня плакать, трепетать от восторга, от сознания близости своей к чему-то, что мы называем идеал, как он. В Моцарте я люблю все, ибо мы любим все в человеке, которого мы любим действительно. Больше всего «Дон-Жуана», ибо благодаря нему я узнал, что такое музыка». Шопенгауэр говорил: «Нельзя достаточно надивиться сходству, обнаруживаемому при чтении жизнеописания христианских и индусских подвижников или святых. При столь различных догматах, нравах и среде стремление и внутренняя жизнь тех и других совершенно одинаковы». И далее: «Столь много совпадений при таком различии времен и народов служит фактическим доказательством, что перед нами не чудачество и сумасбродство, как утверждают плоские оптимисты, а существенная и лишь вследствие своего совершенства редко обнаруживаемая сторона человеческой природы». М. Влади в своей книге «Владимир или Прерванный полет» пишет следующее: «Однажды вечером ты (Высоцкий) возвращаешься поздно, и по тому, как ты хлопаешь дверью, я чувствую, что ты нервничаешь. Я вижу тебя из кухни в конце коридора. Ты бросаешь пальто, кепку и большими шагами направляешься ко мне, потрясая какой-то серой книжкой. «Это слишком! Ты представляешь, этот тип, этот француз – он все у меня тащит! Он пишет, как я, это чистый плагиат! Нет, ты посмотри: эти слова, этот ритм тебе ничего не напоминают? Он хорошо изучил мои песни, а? Негодяй! И переводчик мерзавец, не постеснялся!». Мне не удается прочесть ни слова, ты очень быстро пролистываешь страницы. Потом начинаешь ходить взад-вперед по квартире и, ударом ладони подчеркивая рифмы, ты цитируешь мне куски, которые тебя больше всего возмущают. Я начинаю хохотать, я не могу остановиться. Задыхаясь, я, наконец, говорю, что от скромности ты, по-видимому, не умрешь и что тот, кто приводит тебя в такое бешенство, не кто иной, как наш великий поэт, родившийся почти на целый век раньше тебя, — Артюр Рембо. Ты открываешь титульный лист и краснеешь от такого промаха. И, оставив обиды, ты всю ночь с восторгом читаешь мне стихи знаменитого поэта». «Если все так, — рассуждал Ницше о своей теории Вечного возвращения, — то это значит, что через бесконечное, неограниченное и непредвиденное количество лет человек во всем похожий на меня, полное воплощение меня, сидя в тени этой скалы, найдет в своем уме ту же мысль, которую только что нашел я. И эта мысль будет являться в голове этого человека не один, а множество раз, потому что движение Вселенной бесконечно. А значит и небесная жизнь не встретит нас и будущее не даст утешения. Мы пленники минуты…»

Вернемся, теперь, к эксперименту Аша: Группа А., которая объективная, образно говорят следующее: человек, придерживающийся определенных принципов, хочет, чтобы другие разделяли его точку зрения, ибо точка зрения последних его самого мало интересует, и для достижения своих целей в своих аргументах старается быть искренним, чтобы в них поверили другие. Кто по сути своей человек их не интересует; главное, чтобы он был таким же, как все простые люди, которые должны быть зависимы друг от друга. Впечатление формируется абстракцией «хотеть» (по Фрейду – постоянно хочет, бессознательное человека), но желать можно многого, а иметь мало. Желания, по идее, бесконечны, человек так устроен, что он постоянно чего-нибудь хочет, поэтому они не характеризуют желающего как личность. Хотя, если посмотреть с другой стороны, то можно сказать, что сущность объективного человека – хотеть ценностей внешнего мира. Положительное впечатление, в этом случае, сформировалось по признаку подобия между образом в лице испытующего с сущностью испытуемых, а, равно как, и указывает вообще на психологию американского общества. Группа Б. по поводу субъективности, образно говорят так: он не такой как мы, он лучше нас, поэтому он есть большой сноб, т.к. чувствует свое превосходство над нами своими успехами и своей интеллигентностью, которые нам импонируют, хотя и выделяют его от простых людей.

Как говорил Тертуллиан: познавать неизвестное необходимо посредствам неизвестного, только в таком случае познанное можно назвать истиной. Давайте оставим в покое истину, а посмотрим на сам процесс, хотя и приблизительного характера, но, нуждающийся в обосновании. Неизвестное, по Тертуллиану, есть некий образ, который проявляется в сознании субъекта в неясном, смутном виде. Причиной его проявления является процесс познания другого неизвестного, т.е. того, чего субъект не знает, значит, не понимает, но пытается понять. Следовательно, познаваемое субъектом, в этом случае, суть противоположность, или неизвестное. Образно говоря, этот процесс можно сравнить с системой сообщающихся сосудов, где один из сосудов заполнен некими бессознательными знаниями, которые определяют его природу, или сущность, присущую от рождения, тогда как второй означает сознательное субъекта. В процессе восприятия, или познания, воспринятая информация, если она противоположна его природе, а значит, необходима, начинает заполнять бессознательный сосуд; в зависимости от наполняемости последнего, воспринятый образ из него перетекает постепенно в сознательный сосуд. Чем больше наполняется первый, тем отчетливее и ярче в сознании вырисовывается образ, который есть образ исключительно индивидуальный, исторически сложившийся именно в душе этого субъекта, и который принадлежит последнему от рождения. Это его знания, способности, предрасположенности и.т.д. Например: У Юнга образ его аналитической психологии и психологии бессознательного проявился после семи лет обучения у Фрейда, с которым в последствии произошел разрыв, наверное, по той самой причине, которую мы описываем. Шопенгауэр познавал неизвестное в виде философии Канта и осознанный им образ проявился в его труде «Мир как воля и представление», а последующая «Критика кантовской философии» указывает на то, что неизвестное и было противоположным. Итак; осознанный образ, облаченный в реальную форму, есть высшая форма наглядно – образного представления, которое возбуждает в субъекте незабываемое переживание, называемое впечатлением. Скажу больше, подавляющее большинство великих творений были сделаны по этому принципу, поэтому если было бы возможным определять направленность психической энергии человека, которая имеется у всех людей от рождения, то можно было бы сознательно руководить процессом познания, полезность этого бесспорна и первым делом сегодняшней психологии, должно быть такое исследование. Сократ в «Меноне» так говорит: «А ведь могло бы быть так: если бы люди рождались хорошими, то были бы у нас знатоки, которые умели бы распознавать юношей с хорошим характером, а мы по их указанию отбирали бы таких и хранили как сокровище под печатью в Акрополе, оберегая пуще золота, чтобы их никто не испортил, потому что, войдя в возраст, они стали бы очень полезны для государства».

Вопрос, которым я задаюсь в связи с этим один: Что есть цель или целенаправленное движение человека? Ведь, нет ничего проще того, как объяснить и себе и другим, мотивы своих действий, ибо они всегда сосуществуют вместе – мотив и цель: без мотива нет цели, и без цели нет мотива. Мотив – это причина к действию, а следствие этого действия есть цель. А если само по себе действие есть уже цель, то, что, тогда, является мотивом этого действия?

Пример №1: Некая женщина в возрасте пятидесяти лет не согласилась со своим родным братом в вопросе о принадлежности квартиры, которая осталось им в наследство после смерти их матери. Вернее сказать, она не согласилась с решением своей матери, которая находилась на описываемый момент времени в полном здравии. В результате чего эта женщина стала добиваться решения этого вопроса в судебных инстанциях. После четырех лет судебных слушаний в различных инстанциях, ее требования были все-таки удовлетворены, — хотя законных оснований для этого не было. Но она с решениями судов почему-то не согласилась! И еще через три года добилась отмены, вступившего в законную силу решения суда, в котором ее требования были удовлетворены! А еще через четыре года ее просто лишили всех возможностей во второй раз вернуть себе право на жилплощадь. И в этот же год прокуратура возбуждает уголовное дело против данной гражданки за незаконное проникновение в чужую квартиру, нанесение ущерба и хищение личных вещей, находящихся в ней.

Пример №2: Некий мужчина, такого же возраста, как и вышеописанная женщина, в течение пяти лет добивался возврата долга. За пять лет сумма в его требованиях к должнику повысилась от первоначальной суммы в десяток раз! Когда же должнику надоело его домогательство, он решил вернуть ту сумму, которую с него требовал кредитор, но последний отказался брать деньги (!), потребовав к этим еще столько же. Когда же должник согласился и с этим условием, то он вновь отказался, назвав другую сумму. В результате кредитор не получил никаких денег, но усердно продолжает обивать пороги судов и прокуратуры, добиваясь удовлетворения своих требований. Но чего он добивается, собственно говоря, никто не знает, даже он сам!

И оказывается, что цели, которые ставили перед собой два этих индивидуума, вовсе не являются целями, как таковыми, ибо ни тот, ни другая не хотели их достижения. Либо они не были истинными целями, которые им необходимы. То есть сознательно – цель есть, а бессознательно – ее нет, или она не то, что сознательно представляется, или желается (ведь, желание и есть содержание цели). Следовательно, им обеим необходим просто процесс движения, как некое подобие видимости социальной активности, – или просто активности, – которая целиком и полностью есть функция физиологическая, где пребывает бессознательная и разумная человеческая чувственность, абстрагированная от всего объективно материального и меркантильного. Вот эту чувственность, надо полагать, Сартр и называл для человека непознаваемой, но, в то же самое время, и признавал заложенные в ней мотивы поведения людей. Ведь, мы наблюдаем здесь, что независимо оттого, кто есть человек мужчина или женщина, поступки их абсолютно идентичны. Следовательно, психика пола не имеет. Она безлична. Тогда, что есть женская психология или мужская психология? Суть же данных феноменов раскрывает «эффект Зейгарник», который говорит о том, что незавершенные действия сохраняются в памяти человека намного лучше, чем действия завершенные. «В ходе проведения эксперимента, в котором Зейгарник просила испытуемых за определенное время решить какую-либо задачу, выяснилось: что в случае нерешенности задачи вследствие какого-либо фактора (например, нехватки времени) эта нерешительность вызывает определенный уровень эмоционального напряжения (по-моему, впечатления), который не получает своей разрядки в решении задачи и, в свою очередь, способствует сохранению этого «неудовлетворительного» действия в памяти». Следует отметить два не совсем точных, по моему мнению, вывода: Во-первых, в памяти сохраняется не само по себе действие, а субъективное переживание этого действия, ибо действие есть всецело явление объективное и внешнее. Оно является объективным следствием субъективной причины. Поэтому, во-вторых, нерешительность, вызывающая определенный уровень эмоционального напряжения, не является следствием какого-либо внешнего фактора, или воздействия, а является причиной, производящей этот фактор. Причина, — как говорит Шопенгауэр, — указывает действию его место во времени. То есть субъективная внутренняя нерешительность в виде причины, в данном случае, есть биологический страх перед завершением действия, который объективно мотивируется «нехваткой времени». Следовательно, субъект, который имеет психологическую установку на действие, — это, в свою очередь, определяет объективность последнего, — перед завершением этого действия, по определению, будет испытывать чувство страха: Ведь, вместе с завершением действия субъекту бессознательно представляется некое подобие иллюзии смерти, ибо смерть – это и есть отсутствие действия, то есть последнее является противоположным полюсом его врожденной психологической установке. Посему наши объективно желаемые устремления, зачастую нам бесполезны и в них нет никакой необходимости – они не потребны, а, скорее всего, вредны. По этому поводу прекрасно говорится в «Алкивиаде» у Платона (148d): «…и дабы вскоре после этого не пойти, как ты говоришь, на попятный, отказавшись от всего того, о чем молил прежде».

Что же касается «нехватки времени», то мне на память приходит другой случай. Один истец, долго и упорно добивавшийся возбуждения судебного дела, после того, как оно было возбуждено, перестал посещать судебные заседания. В скором времени, когда судья «настоятельно» просил истца, и одновременно потерпевшего, прибыть на заседание, он просто-напросто скрылся. И скрывался до тех пор, пока производство по делу не было прекращено за истечением сроков давности. После чего он нашелся и вновь продолжил заниматься активной деятельностью, направленной на достижение все той же цели, сетуя, судя по всему, на нехватку времени.

Из этого можно сделать вывод, что пессимизм есть самое главное свойство физиологии человека, который бессознательно скрывается за всеми представлениями человека. По сути своей, он абсолютно статичен, поэтому противостоит любому действию аналогично тому, как в детских качелях, чтобы одна их половина поднялась вверх на другую, противоположную ей, половину необходимо положить груз для того, чтобы она опустилась вниз, и наоборот. Поэтому любое действие, включая и саму жизнь, обреченно на пессимистический финал, и отдаление этого финала есть суть деятельной активности человека. С другой же стороны, такого рода финал, является неким подобием равновесия, в котором как бы уравновешиваются психические явления с их физиологическим содержанием. Но равновесие это достигается не «скоростью его восстановления», — как, по моему мнению, ошибочно, полагал Ухтомский, — а скоростью его разрушения: ведь, разрушая пессимизм, субъект возрождает оптимизм. Ибо любой индивидуум, такой же, как вышеописанные типы, смело пойдет к достижению своих целей, то есть не встанет на попятный путь перед самым ее осуществлением, болезненно для себя разрушая психологическую иллюзию, способен открыть для себя новый путь. Потому как за разрушением всегда следует восстановление, — в этой связи Ухтомский, несомненно, был прав, когда говорил, что биологические системы характеризуются скоростями восстановления равновесия, причем они либо возвращаются к исходному состоянию равновесия, либо переходят к новому состоянию равновесия. С этой точки зрения, приспособляемость организма к среде рассматривалась им не только как способность более или менее быстрого возвращения к так называемому исходному равновесию, но и как способность создания новых видов равновесия. Единственное здесь стоит особо отметить, это то, что прежде чем что-либо восстановить, оно должно быть разрушено или должно находится, по крайней мере, в разрушенном состоянии или в состоянии отсутствия равновесия. Отсутствие же равновесия есть борьба. Сообразно теории Ницше, в которой биологические «кванты силы», обладающие волей (Шопенгауэр), находятся в постоянной борьбе друг с другом, образуя при этом отдельные сочетания. В связи с тем, что число квантов постоянно, то периодически прошлое возвращается в точности до мелочей. Отсюда, по Ницше, следовало, что бытие – в том виде, в каком оно существует – не имеет ни цели, ни смысла. Оно неумолимо вновь и вновь повторяется, никогда не переходя в небытие, то есть в подлинную смерть. В этом и заключается идея вечного круговорота жизни вечного возвращения, которая в частности касается и человека (Библиотека Издателя Анхеля де Куатье).

Итак, человек – это электромагнитный робот с самовозбуждением. Корпус его – это тело, состоящее из скелета, одетого в мышцы и покрытого кожей. Свойство корпуса – действия, поступки – это форма, в широком смысле слова. Все движение, в обширнейшем понимании, которое происходит в этом корпусе, — есть физиология робота, в которой протекают инстинкты и бессознательные чувства (рефлексы). Отражение этого движения в сознании робота называют психикой, которая желает и ощущает, т.е. является сферой мотивов, которые побуждают человека к действию. Каждая из этих частей по форме своих проявлений двойственна: действия тела влияют как на психологическое состояние, так и на физиологическое. Физиологическое, в свою очередь, может непосредственно влиять на тело (бессознательные действия) и на психику (чувственные образы); психика, также, влияя на тело, указывает на сознательность поступков и действий, а, влияя на физиологическое, укрепляет физическое здоровье робота. Все эти процессы, состоящие из взаимных компенсаций, с одной стороны, подвергаются влиянием окружающей среды, с другой, — сами активно влияют на эту среду. Некая норма, в этих сношениях, указывает на гармоничное развитие «робота». Хотя, необходимо отметить, что понятие норма есть всецело субъективное внутреннее чувство человека. Следует, также отметить, что двигателем (раздражителем) физиологической части является страх, который компенсируется психическим ощущением наслаждения (освобождения от страха). Тело, само по себе, есть форма неодушевленная, служащая для видимости и защиты внутреннего механизма робота. «Включается» робот, как мне кажется, — в чем я согласен с Сеченовым, — посредствам внешнего воздействия на чувства, но считаю такое воздействие не механическое, а энергетическое, то есть метафизическое, которое и постараюсь обосновать далее в этом трактате. Единственной наукой, которая весьма близко подошла к разрешению этой проблемы, является, без всякого сомнения, астрология, изучающая внешние энергетические влияния на человеческий организм. Безусловно, что сфера бессознательного, — в коей мере исследовал ее Юнг, — есть то, энергетически выраженное внешнее воздействие, вполне доказанное и обоснованное с научной точки зрения этим гениальным философом и психиатром, которое позволяет нам сегодня говорить о ценности этого открытия. Астрология же, мне кажется, где-то «потеряла» свою фундаментальную основу; в ней не хватает чего-то субъективного – мощного корня, – на котором возможно возродить здоровое дерево. Ибо она так же, как и мотивация в психологии объясняет все, при этом только не указывается, что объяснять следствие, когда известна причина, есть то же самое, что указывать на причину, зная следствие ее. То есть ни та, ни другая, по определению, не объясняет ничего; зато много рекомендуют и советуют того, что, по большей части вредит, чем помогает. Потому что, совет – это форма необоснованного оптимизма, выраженная в рекомендательно-субъективном выражении его содержания, со ссылкой на пессимистический характер прошлого и настоящего состояния субъекта. Более я не буду распространяться по этому поводу, а все вышесказанное мною обосную чуть позже. Сейчас же вернусь к своему изложению.

В соотношениях с окружающей действительностью, т.е. в отношении к тому, что первично, а что вторично, люди, в общности своей, по определению, делятся на два общих вида. Если человек представляет себе, что он активно влияет на окружающую среду и в последней видит безусловную необходимость, то он – отдающий тип, по-моему, или экстраверт, по Юнгу [5]. Если же наоборот, считает, что окружающая среда активно влияет на него, то он – потребительский тип, или интроверт, по Юнгу. Если такое отношение в человеке ощущается единственно возможной формой сношений, то такой человек является односторонним типом; из этого следует, что первый – это мужчина, второй – женщина. Если же субъект, способен осознавать оба этих процесса, в общем смысле слова, то движение сознания (направленность либидо) от себя вовне и обратно определяет отдающую женщину (амазонское либидо), или экстравертная женщина, по Юнгу. Обратный процесс, где ощущается направленность психической энергии извне, указывает на потребительского мужчину (даймониальная психическая энергия) или интровертный мужчина, по Юнгу. В образном представлении, тройственность в строении человека выражается как подобие треугольника, в котором психическое имеет на концах два рефлекса: психический рефлекс с усиленным концом (страх и страсть) и рефлекс без конца (наслаждение), по Сеченову. Первое – физиологическое, второе – психическое; их взаимозависимость и взаимодействие отражается в действиях видимо через тело. То есть, посередине материальных субстанций (тело и физические процессы) находится эфемерное психическое, наподобие того, как между двумя холодными полюсами Земли, — магнитными и пессимистичными, — расположен жаркий экватор — электрический и оптимистичный. В «Основании физиологической психологии» (1873) Вильгельм Вундт, например, подробно рассмотрел понятие психического, которое, по его мнению, является промежуточным звеном между внешними воздействиями на органы чувств (по моему, телесное) и движением. Таким образом, в динамике их проявлений – то есть в последовательности состояний, а именно в их изменяемости, — заложена, и сущность длительности во времени психических актов, выраженная в следующем: каждое психическое явление, по определению, динамично, посему имеет свое начало и конец. Вместе с тем, конец предшествующего состояния есть в то же самое время, и начало последующего за ним состояния; следовательно, конец состояния страха и начало наслаждения – это естественная и последовательная цепь динамических психофизических процессов в человеческой машине. Ведь, в сути наслаждения пребывает освобождение от страха, а в сути страха – прерывание наслаждения. Сообразно с этим, и в силу того, что жизнь отдельно взятого человека есть движение от его рождения до его смерти, — это как бы две реальные границы человеческого бытия вообще, — а так как всякое движение указывает на последовательную смену тех или иных событий, явлений и пр., то, возможно, утверждать, что есть и две формы мировосприятия. Ибо между рождением и смертью последовательно сменяя друг друга, протекают детство, молодость и старость. Здесь, наблюдается то, что какими бы не были состояния детства и старости – они всегда подобны между собой и подобие их заключается в состоянии непосредственного мировосприятия. Тогда в молодости, опять же, независимо от ее состояния мир воспринимается, опосредовано. В более обширном смысле, одна форма восприятия мира представляет себе факт рождение человека, как следствие зачатие самой жизни от святого духа, то есть психическое в этом случае есть априори физическому: И наоборот; другая форма восприятия представляет факт рождения, как следствие естественного животного процесса в природе, то есть физиологическое считает априори психическому. Эти различия никогда целиком и полностью нельзя устранить, потому что они кардинальным образом меняют характер и способ существования человека, а, равно как и всех вещей в природе для него самого. Ибо с одинаковой долей достоверности, возможно, утверждать первичность первого либо второго, но с той лишь оговоркой: психическое существует в мозгу человека и есть его сознательные представления, которые всецело его собственные и к самим вещам непосредственного отношения не имеют. Поэтому все психическое и опосредовано. Другой момент: если представление об априорности психического, которое в человеке познает, довлеет над его действиями, тогда надо полагать, что после смерти субъекта в биологическом смысле, он продолжает жить в психологическом (сознательно представляемом) смысле слова – то есть загробная жизнь ему предопределена. Шопенгауэр доказал несостоятельность такого мировосприятия – вернее сказать, доказал вредность для человеческого бытия последнего, утверждая своим учением следующее: Есть два человека, «у которых ценности одного являются отрицательными ценностями другого (Юнг)», один из них представляет себе, что он белая и пушистая форма, планирующая в вечном эфире наслаждения от рождения. Другой же, чувствует себя наполненным мерзким, зеленым и противным содержанием. Посему сознательное одного есть, в то же самое время, и бессознательное другого. Смысл же естественного закона природы состоит в том, что бессознательное человека в ходе его существования становится его сознательным, и наоборот, — т.е. белый и пушистый превращается в зеленого и мерзкого, а мерзкий и зеленый – в белого и пушистого. Первый – это рожденный оптимист, второй – пессимист. Первый рождается здоровым для того, чтобы «умереть» больным, второй рождается больным, чтобы «умереть» здоровым. Следовательно, всему свое время и каждому свое – natura nihil fasit supervacaneum et nihil largitur [6]. Посему, абсурдно полагать, чтобы единственной формой сосуществования двух различных индивидуумов в мире была борьба или абсолютное их противопоставление друг другу, как это мыслится теоретиками ленинизма. Ибо движение субъекта происходит по кругу, тому кругу, о котором говорил еще Платон, — хотя последний представлял круг не абсолютно ровным, а искривленным, с неровностями и зигзагами, — но в природе, судя по всему, имеется и другой круг, о котором Платон, вследствие своей односторонности, не представлял. То есть, первый круг (сознательный) распространяется по ширине, по горизонтали, с движением либо с право на лево, либо наоборот. Второй же, распространяется по вертикали, или в глубину, с движением сверху вниз, либо снизу вверх. Если представить себе каждого индивидуума, движущего по своему собственному кругу, то таких кругов (путей) великое множество и вид этого всего броуновского движения подобен виду глобуса, на котором нанесена сетка координат. Таким образом, и происходит движение человека, где точки пересечения этих кругов, одному указывают на случайность, другому на необходимость этих пересечений; кто-то в момент таких встреч меняет свое движение с горизонтального на вертикальное, либо вверх либо вниз; кто-то наоборот, двигаясь вверх вдруг уходит в сторону, потом возвращается на свою стезю и оказывается, что он находится ниже, чем он был прежде; другой же, добравшись до верха, вдруг резко начинает планировать вниз — и прочее множество абсурдных действий и движений, лежащих в основе существования человека. Но нигде в этой схеме нет движения, которое приводит к лобовому столкновению. И только в точке полюсов Земли линии, идущие по вертикали сходятся (может быть и берут свое начало), а линии, идущие по горизонтали вокруг Земли, имеют сношение только лишь с линиями, идущими по вертикали: с собою же они не контактируют. Если, предположить, что по этим меридианам и параллелям протекает некий род энергии, тогда, безусловно, она и влияет на индивидуума, определяя его орбиту вращения и движения в жизни. Если выделить из них два противоположных круга и объединить их указанным способом, и чуть издали, со стороны точек их соприкосновения, посмотреть на них, то мы увидим две линии, наподобие креста – таких точки две, значит, смотря на каждую в отдельности, мы можем созерцать и два креста [7]. Если возьмем и соединим эти точки вместе, то получим самый натуральный крест – символ объединения противоположностей у Юнга.

Глава III. О воле

Итак, для создания энергии необходимо два противоположных полюса. Если же есть такая необходимость, то какими причинами она вызвана? Ведь, нельзя же ее просто определить как безусловную данность потому, как последнее указывает лишь на ограниченность горизонта нашего рассудка, что присуще, большей частью, материалистическому мировоззрению, которое ориентируется лишь на видимые проявления вещей, отвергая, при этом, существование невидимого проявления мира. Такое проявление есть энергетическое воздействие извне на волю; аналогично тому, как земное притяжение или солнечный, либо лунный, свет влияют на все живое, каждый по-своему. В силу этого, на отдельно взятого человека в момент его рождения влияет определенный род энергии, который и определяет его будущее направление развития, его будущий опыт, его будущую жизнь. Таких энергий, в обширнейшем смысле, две; отдающая и потребительская. То есть я хочу сказать, что окружающая среда, в виде родных, близких, друзей, и вообще человеческого общества, абсолютно не влияет на направленность его нервно-психической энергии. Объективное же окружение человека своим влиянием на него создает внешнюю форму, в которую облекается воля; так называемую личину (психику), то есть то, что противополагается воле. Ведь, довольно-таки часто мы слышим выражения типа: «чужая душа – потемки» или «на вид такой порядочный гражданин, а поступает, как бандит». Поэтому, так трудно отличить истинную сущность человека, от его видимости. Юнг, по этой причине, и утверждал, что человек имеет свойство в течение своей жизни изменять направленность его бессознательной психической энергии – то есть, интроверт в определенных условиях может становиться экстравертом, и наоборот. С чем я не могу согласиться, по одной простой причине: когда интроверт, в силу каких-либо обстоятельств, ведет себя подобно тому, как ведет себя экстраверт, он все равно всегда остается интровертом внутренне. В своей «Психологии бессознательного» Юнг, в обосновании своей точки зрения, приводит пример о двух туристах, один из которых интроверт, другой – экстраверт. Совместно путешествуя, они подходят к древним развалинам замка; экстраверт, горя желанием и, предвкушая интересную встречу с романтическими древними временами, предлагает интроверту зайти внутрь: тому эта идея не очень по душе, он не желает заходить вовнутрь замка. Но экстраверт все же уговаривает интроверта войти в замок, и последний, нехотя, соглашается, и они заходят вовнутрь. Замок оказывается пустым, за исключением нескольких древних рукописей, интроверт тут же со страстью начинает их изучать – ему становится интересно; экстраверт же скучает и вновь начинает уговаривать интроверта, но уже, покинуть замок. И после окончания их путешествия они, каждый по-своему, решают, что больше не отправятся друг с другом путешествовать. Из этого Юнг и выводит, что интроверт, войдя в замок, становится экстравертом, а экстраверт, судя по всему, до входа в замок становится интровертом. Однако здесь вряд ли уместно говорить о том, что их направленности коренным образом изменились; из этого примера мы видим, что они оба абсолютно противоположные личности, и их интересы лежат в различных областях применения. Если бы в замке в одной его половине находилась древняя библиотека, а в другой банкетный зал с игрой в покер и интересным обществом, то интроверт бы провел прекрасно время в окружении книг, а экстраверт в окружении общества, и каждый из них был бы доволен проведенным временем. Следующее, что нужно отметить – это то, что не всегда желания и воображения экстраверта становятся действительными, а, скорее всего, наоборот. Но он «легок на подъем», то есть экстравертная энергия (либидо) без особого труда преодолевает тормозящие действия рефлексы головного мозга. Интроверт же для этого должен приложить массу усилий, потому что, свойственная ему, воля имеет в основе своей пассивное потребительское свойство; исключительно по этой причине он действует всегда с неохотой, с ощущением некоторого страдательного эффекта от необходимости действовать. В силу этого, их фундаментальная основа нервно-психического строения осталась неизменной и в том и в другом случае, а именно; интроверт – с трудом входит в замок, и также с трудом из него выходит, экстраверт и то, и другое делает с легкостью.

Влияние на новорожденного, которое оказывает на него взрослое окружение, имеет место быть в энергетическом взаимообмене между ними: такое влияние сродни бенгальскому огню, которым обклеивают кусок проволоки – то есть, внешнее влияние среды облекает волю во внешнюю форму; последняя, сгорая, как бенгальская свеча в новогоднюю ночь, исполняет свое предопределенное бытие. Ведь, только что появившийся на свет ребенок, есть всецело сгусток беспокойной энергии, которую возможно называть волей. Как только он появился на свет, то сразу же начинает кричать, совершать беспорядочные движения руками и ногами, — для того чтобы он не нанес себе вреда, его заматывают в пеленки – другими словами ребенок начинает волить. «Мозг переходит в сетчатку глаза, потому что центр эмбриона волит вбирать в себя впечатления от деятельности мира; слизистая оболочка кишечного канала развивается в легкое, потому что органическое тело волит прийти в соприкосновение с элементарным веществом мира; из системы кровеносных сосудов возникают половые органы, потому что индивид живет только в роде, и возникшая в нем жизнь волит умножиться». — данное Бурдахом, ученым и мыслящим исследователем, в его большой работе «Физиология» (т. 2, § 474), где речь идет о последней причине возникновения эмбриона [8]». В этих проявлениях направленность воли уже полностью сформирована; так как один ребенок рождается беспокойным и буйным, а другой, в противоположность первому, являет собою полное успокоение. Мне знаком один случай, когда мать новорожденного переживала по поводу абсолютно апатичного поведения ребенка; чтобы покормить его ей приходилось самой распознавать, желает он есть или нет, потому что он вообще никак не требовал пищи. Зато, когда она начинала его кормить он с огромным аппетитом «уничтожал» то, что ему предлагали. То, что новорожденный представляет собой абсолютную волю, является научно обоснованным фактом, ибо, — как отметил в свое время Уиллис, о чем сообщает Ламетри («Человек-машина». Минск. Литература. 1998г. с. 209), — у детей, кроме мягкости мозгового вещества, серое вещество мозга как бы выскоблено и обесцвечено и что их мозговые извилины столь же недоразвиты, как и у паралитиков. Стало быть, воля, в первые семь лет жизни человека, полностью руководит его действиями, суть которых потребление и сохранение: ведь, все, чтобы ребенок не видел вокруг себя, к тому он и устремляется с желанием обладания этой вещью. И если его этого обладания лишают, или не удовлетворяют его требований, — он начинает, посредствам крика либо каприза, требовать своего. В силу этого, здесь, наблюдается уже сформированная и естественная зависть воли, происходящая от собственнического инстинкта; инстинкта потребительского. По поводу этого Августин в «Исповеди» так говорит: «Я видел и наблюдал ревновавшего малютку: он еще не говорил, но бледный, с горечью смотрел на своего молочного брата» (Книга I., VII; 11).

Также всегда можно наблюдать затруднение при научении ребенка говорить слово «на» и, одновременно с этим, отдавать какую-либо вещь; давать он учится быстро, но вместо «на» зачастую говорит «дай» — то есть непосредственно ребенок воспринимает только то, что возможно потребить; обратное явление, есть сфера абсолютно недоступная для его понимания. Следовательно, в детском возрасте воля, как губка, впитывает в себя все движения внешнего мира, потому как ее необходимо объективироваться. Посему, интересно, в этой связи изложения, рассмотреть суеверное народное представление о сглазе, а именно: Молодые родители никому не дозволяют смотреть на новорожденного ребенка, закрывают его лицо специальной вуалью во время прогулок, чтобы дите избежало «дурного глаза»: или народная примета, которая гласит о том, что о новорожденном не принято говорить хорошо и расхваливать его прелести. Всему этому есть свое обоснование, ибо, исходя из философии Канта, в основе человеческого разума пребывает метафизика. Поэтому, нам здесь следует, основываясь на первой главе моего сочинения, сказать следующее: действительно, посредствам взгляда на новорожденного, последнему передается некое внутреннее содержание объекта – такое содержание естественно является «дурным» относительно ребенка. Однако, вряд ли оно несет в себе некую отрицательную энергию, потому что понятия «отрицательное» и «положительное» весьма и весьма относительны и неопределенны по своей сути. «Нервно-психическая деятельность, — говорил Бехтерев, — как выражение энергии, заимствуемой человеком по праву рождения от родителей и накопляемой им в течение жизни, благодаря превращению в нервный ток внешних энергий, действующих на воспринимающие органы, и вследствие тех внешних проявлений, которыми она характеризуется, имеет все условия для распространения от одних лиц к другим и для передачи из поколения в поколение [9]». Что же касается второго суеверия, то оно целиком и полностью вытекает из антиномий самого разума; то есть, если о покойнике принято говорить только хорошее, то о новорожденном, естественным образом, необходимо говорить дурно: «Ибо, блаженны Вы, когда говорят о Вас плохо» и «Горе Вам, когда говорят о Вас хорошо» — так повествует Новый Завет. Из этого следует, что суеверие и предрассудки есть явления мышления, которое представляет себе события жизни случайностями; отсюда и происходит следующее сравнение; субъект, перед которым неожиданно (случайно) возникла нестандартная и страдательная жизненная ситуация, винит того, кто на него дурно посмотрел в детстве, наподобие того, как Фрейд винил свое детство в причинах своего настоящего больного состояния. Но если человек случайно засунул два пальца в розетку, разве виноват в его страданиях электрик, который подвел напряжение к этой розетке? Судя по всему, для многих людей, до сих пор, электрик виноват.

К двенадцати – пятнадцати годам процесс эгоистичного потребления в субъекте сменяется процессом обращения его во внешний мир, в который толкает индивидуума сексуальное влечение и процесс познания, предшествующий переходному возрасту подростка. Чуть ранее, где-то в девятилетнем возрасте, вместе с наполняемостью головного мозга, проявляются первые психические мотивы, обусловливающие собою среду сознательных мотивов; то есть, той среды, которая в обширном смысле, отличает человека от животного – другими словами, начинает формироваться интеллект, главная его беда в будущем, ибо эта сфера, — суть среда возникновения желаний, наслаждений и удовольствий. Вот эта сфера субъекта, вкупе с его внешней формой, которая и определяет действия в различных условиях, — есть то, что как я чуть выше сказал «сгорает как бенгальский огонь» и, по определению, подвержена особому влиянию внешней среды. В ней пребывает и наследственные черты характера и темперамента, про которые великий русский поэт Лермонтов высказался так: «Богаты мы едва из колыбели// Ошибками отцов и поздним их умом». Но это справедливо, повторяю, к сфере действий и их мотивов. Потому что ошибается тот, кто что-либо делает, и только, тот не ошибается, кто ничего не делает. Тот же, кто не ошибается, тот, по определению, мудр и счастлив. Глупец же, в противоположность такому мудрецу, рассуждает так: лучше желать плохого и делать плохое, чем ничего не желать и ничего не делать. Философии стоицизма, пессимизма, экзистенциализма и аристотелеизм полностью опровергают вышесказанное. Итак, здесь мы видим как воля «рожает» из самое себя дитя, в виде психики, аналогично тому, как женщина рожает на свет ребенка, который есть следствие внешнего мужского воздействия на женщину посредствам полового акта. Так и воля порождает психику, при помощи внешнего влияния на нее окружающей среды в виде близкого ей родственного окружения. Поэтому, я и говорил ранее, что психика человека есть его будущее страдание, ибо и ребенок для родителей, в скором времени (когда подрастет), будет приносить одни лишь неприятности – в большей или меньшей степени, — из-за которых он и является любимым отпрыском родителей, хотя и явно от них отличный. Таким образом, к пятнадцати годам (условно) воля впитала в себя некую норму информации из внешнего мира, то есть ее «резервуар» наполнился до края, и должен быть опустошен для того, чтобы образовалось пространство для потребления иного рода информации или для проявлений жизни, атрибутом которой является движение. Так как жизнь в обширном смысле есть материя бесконечная, а, как говорил Джордано Бруно, бесконечно большое тело не может двигаться, ибо для движения необходимо пространство, то такое пространство и должно образоваться в самой воле. Следовательно, освобождение этого пространства проявляется в виде движения вовне отдающего либидо по направлению к противоположному полу, посредствам сексуального влечения – то есть, объект сексуального вожделения есть, вместе с тем и внешний раздражитель для субъекта, в котором проявилась настоятельная потребность в такого рода освобождении: подобно последнее тому, как матадор тряпкой вынуждает, спокойного по природе быка, его атаковать. Проявление такого самообмана наблюдается в том, что чувство любви здесь еще расцветает на уровне платонической дружбы между полами – здесь всецело властвует романтика, и приключенческие и любовные романы вполне способны распалять юношеское воображение. Даже если и имеет место интимное сношение между ними, то оно еще не захватывает той дикой половой страстью инстинкта, который возбуждается на грани сумасшествия – этому время чуть позже. А сейчас освобожденная воля, таким образом, бессознательно для субъекта наполняется новым содержанием, что и печалит последнего, ибо это называется муками любви: единственное, что отчетливо запечатлится в его памяти на всю оставшуюся жизнь. И здесь мы должны отметить то, как проявляются воля и либидо в этих отношениях. Воля, как свойство женское, обладает «животным магнетизмом» (есть и мужчины, которым такое свойственно), а либидо, как свойство мужское, обладает стремлением завоевать женщину (есть и женщины, которым такое свойственно). То есть, женщина притягивает к себе мужчину для того, чтобы он ее завоевывал или сексуальное либидо пытается завоевать волю, которая его породила, и которая в нем и нуждается. Путем, таких сжатий и расширений происходит развитие человека, где расширение воли, вместе с тем, и расширяет сознание. Различие же направленностей нервно-психической энергии заключается в следующем: Воля, обыкновенно, тесно связана с чувствительностью и разумом, и потребляет вовнутрь, в себя, посредствам их – отсюда и название потребительская воля. Либидо тесно связано с эмоциональностью, рассудком и интеллектом – оно как бы вытесняет из себя – отсюда и название, отдающее либидо. Каждая из них взаимосвязана с другою, которая и является для нее бессознательной. Но матерью всего живого, как известно, является Ева или Луна, следовательно, воля.

Далее: Одним из основных двигателей жизни, как утверждали многие философы, является воля к власти. Как скоро мы говорим о воле, то должны согласиться с тем фактом, что воля есть энергетический и физиологический феномен, о котором мы ранее уже говорили. Но, в этой связи изложения, имеет смысл подойти к понятию «воля к власти», как к одному из основных фантомов физиологии и психологии животного мира в целом, и человека в частности. Гомер говорил: «Бог, известно, всегда подобного сводит с подобным». Его изречение, как нельзя лучше, связывается с первым законом гармоничного сочетания цветов, который прекрасно характеризует психологию взаимоотношений индивидуумов в объективном мире. В противоположность Гомеру Гесиод говорил следующее; «Зависть питает гончар к гончару и плотнику плотник, нищему нищий, певцу же певец соревнует усердно». И первое и второе изречения верны. Первое, потому что определяет физическую закономерность жизни — наподобие явления резонанса, где тело, колеблющееся с определенной частотой, может вызывать колебания другого тела, которому свойственна такая же частота. Или графиками, построенными осциллографом: когда различные люди говорят в микрофон, можно видеть, что графики, соответствующие голосам различных людей, произносящих одни и те же гласные, очень похожи. «Только дух чует дух: это струна, которая звучит только в унисон (Гельвеций)». По этим причинам Гомер, конечно же, прав, говоря о том, что подобное сводит с подобным, но что означает «сводит»? Наверное, имеется в виду какая-то сила, которая необходима для того, чтобы сводить между собою тела, не имеющие друг к другу никакого тяготения. Но, как известно, два подобных состояния или тела, взаимодействуя между собой, порождают этим взаимодействием противоположное состояние, о чем говорит процесс аллопатрии. То есть, если принцип тяготения подобного к подобному уподобить количественной составляющей, то ее противоположное состояние есть единичность – это приводит нас ко второму закону гармоничного сочетания цветов, который гласит, что один цвет должен быть господствующим. Следовательно, стремление подобного к подобному обусловливается, стремлением животного тела к доминированию, господству, власти над другим телом. Т.е. у последнего имеется желание возвеличиться над себе подобным телом; в чем проявляется это стремление во внешних проявлениях жизни, во втором, указанном выше выражении, описал Гесиод. Употребление здесь понятия «животное тело» вызвано тем, что эта закономерность есть закон развития всего теплокровного животного мира и, как следствие этого, физиологической (животной) части человека.

А, что такое подобное вообще? Скорее всего, родственное. В животном мире, например, родственно то, что принадлежит одному и тому же роду. В этом роде, обязательно, должен быть вожак, который становится таковым на основании сильнейшего в стаде, т.е. в процессе борьбы определяется сильнейший, который и является господствующей и лидирующей особью. Когда вожак стареет, он теряет свои силы, и на его место приходят молодые, а значит, и более сильные представители рода, которые и будут следующими вожаками стада, т.е. будут господствовать над животным образованием, до того момента, пока у них имеются силы для борьбы за свое место под солнцем. В этом круговороте и протекает жизнь стадного животного мира. Весьма похожим образом развивается и человеческое общество, которое определяется объективностью, социальностью и коллективностью. Принцип развития общества, таким образом, с одной стороны указывает на то, что все должны быть подобны друг другу, и иметь стремление к доминированию и власти. Суть дела это не меняет, поэтому развитие, как животного стадного мира, так и человеческого общества подчиняется одним и тем же законам. Даже некое стремление выделиться из толпы есть всего лишь искусственный фантом мечтаний, который подсознательно не желает быть удовлетворенным, ибо имеет форму чего-то недостижимого, всегдашнего и уродливого; типа некоторого несбыточного идеала наподобие эликсира «вечной молодости» для горбатого столетнего урода. Особенно это заметно тогда, когда пытаются быть отличными от других индивидуумы с пустой головой на плечах, но стоит заметить, мир сегодня (и всегда) устроен так, что последние есть, вместе с тем, и единственные в своем роде, кто к этому стремится, а значит, кому последнее и удается больше, чем другим.

Человек же в отличие от животного, хотя и полностью биологически ему соответствующему, родственность имеет, исключительно бессознательного психологического характера. За время своей эволюции человек абстрагировался от животного в психическом своем эквиваленте, но все же основа его есть животные инстинкты, которые для последнего являются бессознательными силами природы. Тот, который следует путем своих инстинктов, таким образом, не может называться сознательной личностью, а есть бессознательный индивидуум, или животное. Поэтому на сегодняшнем уровне эволюционного развития человека «подобность» людей определяется подобием в бессознательной (животной) психической энергии, или либидо, — воли, — которые безличны, ибо, только абстрагируясь от понятий «мужчина» и «женщина» как биологических сосудов, мы можем понимать принцип видообразования психологической структуры человека. Последний, в этой связи, должен ясно себе представить, что в животном мире самец определяет самку по внешнему виду и запаху, а человек тем и отличается от животного, что имеет приобретенную способность, ориентироваться по психологическим аспектам в выборе, например, сексуального партнера. Говоря другими словами, взаимоотношения определяются внутренним состоянием индивидуума, которое он испытывает в процессе этих самых взаимоотношений. Т.е. манифестация психической энергии в гармоничных тонах указывает на валидность объекта, и как следствие этого, индивидуум испытывает наслаждение и чувствует выгоду и пользу от их взаимоотношений. Например, мы имеем общество, которое состоит из подобных друг другу людей. Но в этом обществе, — я имею в виду любое общественное образование, — имеются и мужчины и женщины. Тогда принцип родства или подобия определяется психологическим эквивалентом, следовательно, мужчина подобен женщине и есть не мужчина и не женщина, а суть в его подобии некоторому сгустку бессознательной, для него самого, энергии, ибо последняя растворяется в объектах. Ведь, психологическое определение объекта указывает на то, что объект видит самого себя, через другой объект, и в сравнениях своего «Я», или своего уровня благосостояния, как бы «возвеличивает» свое эго, естественно возвышая его над подобным ему окружением, для того, чтобы обманываться своими же представлениями. Наподобие того, как Авраам, приближаясь к Египту, со своей женой Сарой, сказал ей; (Бытие 12,12) «скажи же, что ты мне сестра, дабы мне хорошо было ради тебя, и жива была душа моя через тебя». Отдельно замечу, что отражение, о котором я сказал чуть выше, всегда имеет отрицательный эффект проявлений у объекта в сознании. Потому что, — исходя из юнговской аксиомы, «Что плохого мы видим в другом, тем самым мы и являемся», — ему видится свое естество, от которого он убегает в общество, и где, по злому року, с ним же и встречается. То, что безличная энергия существует, доказал Леви-Брюль, который назвал взаимодействие энергий между людьми, термином – Participation mystique (мистическое соучастие). Юнг дал ему следующее определение; «Под мистическим соучастием следует разуметь особого рода связанность с объектом. Она состоит в том, что субъект не в состоянии ясно отличать себя от объекта, что можно назвать частичным тождеством. Это тождество основано на априорном единстве объекта и субъекта…Мистическое соучастие есть, конечно, явление, которое лучше всего можно наблюдать у первобытных людей; однако оно встречается очень часто и у культурных людей, хотя и не в такой сильной распространенности и интенсивности. Как правило, у культурных людей оно проявляется в отношениях между отдельными индивидуумами, реже между индивидуумом и вещью. В первом случае это так называемое отношение «перенесения», когда объекту (обыкновенно) до известной степени присуще магическое, т.е. безусловное, воздействие на субъекта. Во втором случае дело сводится или к подобному же воздействию какой-нибудь вещи, или же к, своего рода, отождествлению субъекта с вещью или ее идеей». Таким образом, воля, с одной стороны, устремляет человека к власти, а с другой стороны, воля присутствует как сила (мистическое соучастие), которая сводит подобных людей между собой; ибо она, в этом случае необходима для преодоления закона природы о противоположностях. Потому как, не могут два психически подобных человека существовать вместе, не употребляя силу во взаимоотношениях потому, что над психологией человеков до сих пор довлеет комплекс «воля к власти». То есть, мы говорим о том, что бытие двух биологических объектов, мужчины и женщины, объединенных одной и той же психической энергией, может основываться только лишь на принципе доминирования одного над другим, который общепринят обществом как норма. Значит, называться может общественной волей, присущей коллективному сознанию, или коллективному бессознательному; последнее, исходя из реалий сегодняшнего дня, больше похоже на истину. Отсюда берут свои истоки все формы скандалов, споров, конфликтов и пр., как в семьях, так и в коллективах, организациях, а, равно как и в обыденном повседневном общении. «Человек человеку – волк» — это аксиома объективной жизни, и ничего с этим не поделаешь.

Если же отрицать волю, как силу, которая сводит людей вместе по признаку родства, что в дальнейшем трансформируется в «волю к власти», а сутью ее становится зависть и ненависть, тогда мы становимся в оппозицию к объективной жизни, ибо отрицаем самый основной ее закон. Но наши действия после этого подпадают под другой закон природы, а именно; закон о противоположностях, в котором нет «воли к власти». В отличие от подобности, противоположности делают человека сознательным, познающим добро и зло, что позволяет последнему развиваться в сознательную личность, лишенную подобия с бессознательным животным. Единственным сходством, теперь, человек обладает с хладнокровными животными, действия которых в природе подчинены исключительно моменту целесообразности выживания. Поэтому отрицать «волю к власти», как единственный двигатель жизни или как самое большое несчастье для человеческого общества не целесообразно, ибо последняя есть следствие стремления людей к подобному, которое, в свою очередь, и, есть причина возникновения воли к власти, т.е. самой жизни. Но глупо было бы впадать в крайность, утверждая отрицание самой жизни, по одной простой причине; жизнь есть такое же понятие, как и красный, теплый, холодный; жизнью мы выражаем активность и движение, а смертью – пассивность и покой. Ведь как можно утверждать, что крокодил не живет, а зебра живет потому, что двигается больше чем крокодил? Т.е. мы имеем две составляющие жизни – активность и пассивность; равно как и у смерти имеются те же компоненты. Ибо если пассивный тип начинает двигаться, следовательно, умирает пассивность, т.е. умирает смерть, порождая при этом жизнь. Если же активный тип начинает вести пассивный образ жизни, то умирает движение, а живет покой, т.е. смерть. Следовательно, как жизнь, так и смерть, в своих сущностях несут определенные безличные психические проявления, которые необходимо употреблять сообразно их сущности, а не их видимости, потому что итак понятно, что в биологическом смысле слова смерть есть прекращение физического существования живого организма. Но само понятие смерти, которое имеет определенную ценность, как один из факторов наполняемости бытия, мы должны познавать в процессе его противоположного состояния, а именно жизни. Ведь как сказано в писании; где будет труп, там соберутся и орлы. Поэтому смерть есть белая истина или покой в тишине; возбуждение этого покоя есть мудрость. Следовательно, если живой организм, как учит нас христианская философия, будет являться истиной, а его действия и поступки суть возбуждение этой истины, и, как следствие, называются мудростью, то, как тогда мы назовем этот живой организм? Мне думается Человек разумный. То есть, в момент сгущения психической энергии, в организме образуется свободное пространство, которое если не заполняется чувством любви, или Святым Духом, заполняется злыми духами, наподобие тех духов, которые заполнили выметенный дом, о чем повествует Новый Завет. В момент же разряжения это пространство испытывает давление воли и воспроизводит движение энергии вовне; заполненное любовью – проявляется во внешнем мире, естественно, любовью; заполненное злыми духами, вовне проявляется волей к власти. И не зависит последнее от уровня образования человека, потому что ученость и академическое или научное образование не являются непременным условием для раскрытия чувства любви. Это чувство может проявиться и у простого субъекта точно так же, как и у высокого академика. Но с другой стороны, то, что сегодня называется «объективно истинной», единственной в своем роде, скорее всего, служит помехой, чем помощью в достижении этой цели. Ибо наука в своей сущности развивается подобным образом, как и объективная жизнь, т.е. она односторонняя, а значит и больная душевно, потому что слишком часто считает действительным лишь, то, что доступно обыкновенным чувствам. И потому, как не велики ее заслуги в области познания этой действительности, но наряду с этим она, помимо своего желания, создает множество предрассудков, которые закрывают доступ к воле. Следовательно, даже тот, кому жизнь не дает повода заниматься обычными науками может вполне исполнить свое назначение как человек, ничего не понимая в ботанике, зоологии, математике и иных науках; но невозможно быть «человеком» в полном смысле слова, не приблизившись как-нибудь к сущности и назначению человека.

Итак, воля инстинкта, в сущности которого лежит стремление к объективации, из глубины человеческого естества, возбужденная метафизическим воздействием на нее извне (ведь, относительно воли и интеллект и объективный мир, находятся вне нее), поднимаясь в чувственную среду, выражается в чувствах тоски, печали, неудовлетворенности, отсутствия чего-либо, страха и.т.п. Чувственная среда, тогда, подобна морю во время покоя, где малейшее движение в его глубинах на поверхности проявляется волнами эмоций. Интенсивность чувственного проявления есть вместе с тем и импульс в головном мозгу, который в основе своей имеет механизмы, задерживающие мышечные движения, как доказал Сеченов. «В ряду психических рефлексов много есть таких, где происходит задержание последнего члена их – движения» — пишет он. Поэтому, для того, чтобы преодолеть эти механизмы, интеллект выносит в объективный мир некий целеполагающий образ, имеющий вид выгоды или блага. Тогда, обманутая воля, своей мощью преодолевает эти механизмы и заставляет тело действовать и двигаться. Удовлетворившись достигнутым результатом, воля до времени успокаивается. Обратным образом происходит тогда, когда при отсутствии внутренней необходимости, интеллект сам определяет необходимость действия. Особенно это заметно в том случае, если цель полагается на основе видимых внешних факторов: «Мне необходим автомобиль потому, что автомобиль имеется у моего соседа», «Я должен сделать эту работу потому, что если я ее не сделаю меня уволят», «В обществе принято поступать так-то и так-то, поэтому мне необходимо поступать аналогично». Приблизительно такова отрицательная мотивация действий, которые осуществляется исходя из представлений субъекта – то есть основа их есть внешняя необходимость, которая происходит оттого, что субъект ориентируется в своих действиях на представление других о нем, или мнение, в том смысле, который вкладывал в это понятие Сартр. Как бы то ни было, но своими силами интеллект не может преодолеть задерживающие действие механизмы головного мозга, для этого ему нужна помощь воли. Поэтому интеллект представляет воле цель, как весьма трудновыполнимое мероприятие, но необходимое организму – то есть в оправдательной форме обосновывает необходимость действий, и воля, вновь обманутая, воспроизводит движение и действия, или бездействует. Поэтому часто мы наблюдаем субъектов, которые всегда преувеличивают свои заслуги, свои труды, да и вообще все у них происходит (на словах) из последних сил – они жалобны и капризны. Если такой тип поднимет сумку весом в два килограмма, то обязательно скажет, что тащил мешок, весом пятьдесят киллограм, порядка ста метров. В этом и заключается необходимый оптимизм психического, но, вместе с тем, в нем отсутствует индивидуальный естественный характер необходимого, ибо второй случай, как вы должны были бы заметить, есть процесс удовлетворения желания – вряд ли оно необходимо, заметим в скобках. Далее: и в том и в другом случае мы видим, что цель – всегда благо, а намерение – не всегда есть благо, а, скорее всего, наоборот. Намерениями же занимается этика, поэтому оставим на ее совести рассмотрение последних феноменов, нам же необходимо четко осознать то, что с какой стороны не воздействовать на волю, она всегда пребывает в одном и том же месте (это я говорю для тех, кто считает волю атрибутом интеллекта), в инстинктивной части человека. И как видно из этого – она ленива в том, что ее не касается. А теперь давайте представим себе, что исходя из жизненного опыта, воля вдруг осознает лживость интеллекта и перестанет реагировать на его иллюзии? Вместе с тем, это является фактом. Потому как имеется великое множество примеров, когда субъект абсолютно не может себя заставить поступить или действовать тем образом, которым ему представляется необходимым – воля спит, и действия нет. Прекрасно выразил отношения воли и интеллекта Шопенгауэр. Он так говорит: «Взаимное отношение воли и интеллекта можно сравнить с могучим слепцом (воля), носящим на своих плечах парализованного зрячего (интеллект)». Увидеть проявление воли в самих глубинах нашего языческого естества, — нашего глубоко спрятанного славянского духа, — мы можем в «Истории государства российского» Карамзина: применительно к определению Шопенгауэра в ней так говорится: «Сие благодеяние казалось тогда страшною новостию, и жены знаменитые, у коих неволей брали детей в науку, оплакивали их как мертвых, ибо считали грамоту опасным чародейством» (Т. 1., Гл. IX). Посему христианство, о котором речь в свое время, установленное князем Владимиром на Руси, являлось, с одной стороны, отдалением от природы, ее воли; с другой стороны, означало безусловное отречение от собственных корней в угоду интеллекту. Ничего хорошего, кстати говоря, из этого не получилось. Как и сегодня, глупые россияне, вновь предаются иудаизму и американизму, но уже не в виде спасителя Христа, а в виде спасителя Доллара: аналогично тому, как чукчи падки на спиртное. Хотя и Владимир, принимая христианскую веру, как самую лучшую из худших, руководствовался более соображениями богатства и роскоши греческих храмов, чем самою сутью христианства — то есть предался видимому, иллюзорному, кажущемуся – следовательно, вредному. История этому и есть доказательство. Ведь, образно говоря, воля как атрибут нации и расы пребывает только в славянской народности; в особенности у немцев и у нас, у русских. Немудрено в этом случае и то, что первое и всеобъемлющее учение о воле вышло из под пера немецкого философа-идеалиста. В этом весь корень зла, а именно: нас легко обмануть и ввести в заблуждение. Посему, нам следует помнить одно – воля как врожденный темперамент всей планеты пребывает в России, поэтому наша страна и имеет историю страдательную.

Далее: Таким образом, в тех случаях, когда человеку необходимо совершить какое-либо действие ему требуется воля. Например, посредствам крика, который как известно отвлекает интеллект от своих представлений или просто отключает его, чтобы дать воле большую свободу, штангист уменьшает сопротивление рефлексов головного мозга, позволяя ему всю силу воли направить на поднятие штанги. Боец, идущий в атаку на врага, также кричит во все горло «Ура!»; то же самое делает и субъект, бросающийся в драку или каратист, выкрикивающий «Ки-Я». Белка устремляется в пасть удаву с криком потому, что их взаимодействие происходит на волевом, инстинктивном уровне. При болевом ощущении человек кричит или закрывает руками глаза, чтобы отключить функционирование головного мозга, — в частности рассудка; ибо, речь и зрение – суть работа рассудка. Обладающий же огромной силой волей может в такие моменты смеяться или молчать – о таком сразу говорят: стойкий, имеющий силу воли, мужественный – не интеллектуал, хотя тот, которого и более всего любят женщины. Но такое же проявление мы наблюдаем и в случаях, когда спортсмен кричит от радости после победы, одновременно с этим он еще и прыгает, танцует – то есть действует весьма эксцентрично: или тогда, когда женщина получает сексуальное удовлетворение – она кричит, стонет или говорит что-нибудь; женщина-спортсменка, когда получает первый приз, рыдает и ведет себя пассивно. Следовательно, как в случаях, требующих каких-то мужественных поступков интеллект крайне вреден, так и для получения более полного чувства наслаждения – интеллект выступает в роли тормозящего фактора и только воля способна преодолеть эту преграду. Таким образом, воля есть то, что наполняет радостью и то, что печалит. Интеллект же, в таком случае, как и все психическое, есть форма эфемерная, в обширном смысле слова, и просто феномен мозга, в виде явления – в узком понимании этого. Посему воля есть форма динамичная и активная, что возможно наблюдать при определенном роде умопомешательства: больной постоянно бегает, и бегает до тех пор, пока не ударится о какую-нибудь преграду. Конечно, это случай кардинальный, но в жизни есть масса примеров тому, как индивидуумы постоянно умудряются попадать в тяжелые ситуации для самих себя: такие ситуации, чем не подобие преграды, о которую бьется вышеуказанный больной. Различие между ними состоит в том, что здоровый субъект имеет возможность на основе своего опыта сделать некие полезные для него выводы, и чем качественнее его интеллектуальные способности, тем полезнее и весомее будут выводы – больному же необходима посторонняя помощь для того, чтобы стать здоровым. Здесь следует отметить следующее: если больной активен от недостатка ума, то здоровый от его преобладания в руководстве действиями. Поэтому, в смысле того утверждения Шопенгауэра, в котором он указывает, что воля постоянно желает, я не могу с ним согласится, ибо, как видно из приведенного мною описания, желает интеллект, а воля поступает по необходимости – она потребляет непосредственно и только то, что считает необходимым. Если бы было наоборот, то такой феномен, как постоянная удовлетворенность субъекта себя самого – вернее сказать, возможность постоянного удовлетворения своих желаний, — не приводил бы его к деградации. Ведь, «проклятое золотое» Вагнера, есть истина, которую могут отвергать только безумцы, ибо vexatio dat intellectum [10]. И как я говорил, что цель – это форма выгоды, которая необходима для того, чтобы возбудить движение воли к этой цели, то начало движения воли, или сама воля, по Аристотелю, есть «отличное от цели и противоположное ей» — следовательно, не желание, и даже не возможность, а необходимость, которую интеллект обманным путем заставил действовать. После того, обыкновенно, как результат достигнут, оказывается, что душе в нем нет необходимости, а интеллект удовлетворяется самим путем. Таким вот образом, благо переходит во вред. Ведь, представьте на мгновение: Вы сидите и читаете книгу. Захотели выпить чашечку кофе. Идете на кухню и готовите себе кофе. Казалось бы, что здесь может быть особенного. А особенное в этом вот что: весь процесс происходит приблизительно так: Для того, чтобы вам пойти на кухню и удовлетворить свое желание, в вашем мозгу последовательно, сменяя друг друга проносятся следующие явления: Вам необходимо отвлечься от книги, запомнить то место, на котором вы остановились, отложить книгу в сторону, встать, направиться в кухню, приготовить кофе и выпить его. То есть мы, оказывается, осознаем только конечную фазу, редко еще и начальную, но саму последовательность, или длящийся момент, никогда. Представьте себе, что таким же образом мы удовлетворяем и жизненные желания, у которых момент от начала желания до его удовлетворения измеряется годами. Следовательно, весь путь – вся жизнь! – проходит в сплошном море бессознательного, где властвует воля, а нами же сознаются одни лишь случайности, или – как учит диалектический материализм – развитие происходит посредствам скачка. Но что такое представление о скачке? Одна из форм проявления односторонности в сознательном развитии личности, которая не позволяет ей видеть последовательную цепь событий и ее причинно-следственные связи. Поэтому Вольтер и говорит, что жизни нам отмерено два дня.

Далее, необходимо определить свойство воли. В бытность мою курсантом одного из военных училищ я наблюдал уникальный случай. Вместе со мной во взводе учился один курсант с весьма своеобразной натурой. Складывалось такое ощущение, что все, чтобы он ни делал, давалось ему с превеликим напряжением. Обычно таких людей в народе называют «тормозами». Ходили слухи, что он якобы мастер спорта по боксу, но этому никто не верил, потому что он на оскорбления в свой адрес никак не реагировал, и был абсолютно равнодушен ко всему внешнему; жил в каком-то своем мире и выпадал из общей жизни коллектива. Была у него девушка, которую он безмерно любил и не чаял в ней души. Как-то на одной из дискотек в городе, где мы имели обыкновение проводить время, к его девушке стали приставать три подвыпивших городских хулигана, и один из них имел неосторожность грубо хлопнуть ее пониже спины. Я даже не успел осознать, что вообще происходит, но наш «тормоз» в две секунды уложил обидчиков предмета его вожделения на асфальт, причем доставило немало трудностей оттащить его от них. Меня больше всего удивило молниеносность его действий, что не вязалось с, установившимся за годы, проведенные вместе, представлением о нем. Каждый удар он наносил акцентировано, мощно; во всем теле наблюдалась небрежная расслабленность, оно как бы само, отключенное от мозга, функционировало в особом режиме. Ленивый уклон от удара, противник проваливается и резкий, быстрый, как мощный выброс энергии, боковой в челюсть ронял обидчика на землю. На все действо ему достаточно было не более двух-трех секунд. Когда я его с трудом оттащил от одного из обидчиков, которого он стремился, непременно добить или убить, то в глазах у него полыхал яростный огонь – они были безумны. Но когда он остыл, первая его фраза рассмешила меня сверх меры. Он сказал, немного сконфужено: «Нехорошо как-то получилось. Люди потанцевать пришли, а я руками размахался». В этих словах уже видно возвращение интеллекта, который корит волю за то, что она без него наделала глупостей, хотя возможно было и избежать этой ситуации, если бы…. В этом «если бы» четко формируется противопоставление интеллекта и воли, выраженной в данном случае аффектированной окраской своих проявлений, в которых сам акт действий происходит по произволу воли, вызванный, причем, ничтожной внешней причиной: аналогично тому, как в случае, когда спящему человеку бросают на живот горячую монету, он, не приходя в сознание (не просыпаясь), начинает производить движения для того, чтобы сбросить с себя горячий предмет. То есть мы видим, как воля руководит действиями тела непосредственно. Испанцы, например, про такие проявления природы человека говорят, что он действует con sangria caliente. Отсюда, скорее всего, пошло представление об испанских macho, как о горячих натурах, взрывных и эмоциональных, которые действуют, исходя из мотивов идущих от сердца – то есть аффектированных. Здесь, стоит отметить, что эмоциональный выплеск энергии не есть проявления той воли, о которой идет речь в данном контексте изложение. Такое проявление эмоций, с другой стороны, правильно было бы называть: мощный по интенсивности мужской каприз, не продолжительный по времени и сопровождаемый впоследствии угрызениями совести или самоуничижительной формой оправдательного характера.

«Тому уж нет очарований,

Того змия воспоминаний,

Того раскаянье грызет…» — как говорит Пушкин [11].

Если же, следуя утверждению Шопенгауэра: воля познается a posteriori, то в вышеизложенном примере апостериори было духовное деградирование индивидуума, подверженного постоянным фобиям. Он перестал выходить в город – боялся, что с ним поступят также, как он поступил сам, хотя видимых причин для беспокойства не было никаких, — становился все более замкнутым, начал подвергаться издевательствам со стороны сокурсников, его бросила та самая девушка, за которую он защищался, и, наконец, после одного случая он полностью сам себя разрушил: когда он и его друг возвращались из увольнения в город назад в казарму, к ним привязалась группа подвыпивших подростков, началась драка, и он убежал, оставив своего товарища одного. Я не буду распространяться здесь по поводу того, что с ним стало впоследствии, отмечу лишь одно – ничего хорошего – с другой же стороны, здесь отчетливо видно отсутствие мощного внутреннего стержня внутри человека, несмотря даже на то, каким бы он ни был подготовленным спортсменом. Это есть банальный эмоциональный порыв, уязвленный отсутствующим чувством гордости за самого себя, ничего подобного с ним, не имеющий. В этом случае, скорее всего, воля носит характер сознательно представляемой; то есть она присутствует в субъекте, как психическая сила интеллекта, который имеет главенствующее значение во всех его действиях, в которых представляемые мотивы находятся априори действия: мы же понимаем, что действие (аффект воли) всегда предшествует представлению о действии, то есть каждое действие человека лежит априори представления об этом самом действии, или, в крайнем случае, происходят одновременно. Во всяком случае, грань здесь имеет ничтожнейший размер, посему нам легко возможно впасть в заблуждение; потому что сама природа представления, как некая идеальная форма, образуется в сознании тогда, когда, в определенный момент времени, в нем конец предшествующего состояния есть одновременно и начало последующего состояния. Однако, мы должны признать тот факт, что некоторый тип людей, подобен конденсатору, который какое-то время накапливает в себе энергию, после того, как ее накопится достаточно много для того, чтобы выплеснуться наружу, тогда достаточно ничтожной причины, короткого замыкания или искры от спички, которые порождают эмоциональный выплеск, или опустошение. Опустевший теперь конденсатор должен вновь наполниться, и наполняется он своими представлениями, о которых я говорил чуть выше, которые и разрушают организм изнутри. Поэтому испанцы и говорят, когда хотят выразить свое почтение мужчине: con mucho sosiego [12], то есть говорится о том, что мужчина способен держать себя в руках и иметь сильный рассудок. Тацит же в «Анналах» (Кн. 1; 28, 29, 32) так описывает окончание одного из множества мятежей легионеров, чему, кстати говоря, поводом была луна: сияющая на ясном небе она начала меркнуть: «И они (воины) принялись бряцать медью, трубить в трубы и рожки; смотря по тому, становилась ли луна ярче или, напротив, тускнела, они радовались или печалились». И как только луну совсем скрыли набежавшие облака, все решили, что им возвещаются страдания на вечные времена – «ведь единожды потрясенные души легко склоняются к суевериям». Зародившийся в душах мятежников суеверный страх, стал постепенно рассеивать сам мятеж: начавшийся, по обыкновению, мощным аффектом он, продлившийся некоторое время вовсе прекратил свое существование. «Для способных глубже проникнуть в солдатскую душу, — пишет историк, — важнейшим признаком размаха и неукротимости мятежа было то, что не каждый сам по себе и не по наущению немногих, а все вместе они и распалялись, и вместе хранили молчание, с таким единодушием, с такой твердостью, что казалось, будто ими руководит единая воля».

Обратное происходит тогда, когда говорится о воле, как таковой, как животной части человека, которая, как ни странно, имеет магнитную, страстную и холодную природу. Если, например, в Испании, действия con sangria caliente могут быть оправданы как обществом, так и судом (имеют под собой смягчающие обстоятельства), то действия con sangria fria [13], что свойственно в большей мере нам русским, порицаются. Здесь, нам ясно необходимо понять следующее: нет в русском языке поговорки «В здоровом духе — здоровое тело», а есть противоположная, по сути: «В здоровом теле – здоровый дух». И другой пример: холодная вода – бодрит, и спящий субъект, если на него брызнуть холодной водой – просыпается, а не производит движения. Холодная вода, замерзая, кристаллизуется и превращается в лед. И только под внешним воздействием огня она может становиться сначала теплой, потом горячей и, наконец, кипяченной, переходящей в пар, который схватывается воздухом и улетучивается в эфир, где снова превращается в воду и падает на землю в виде дождя или града. Разумеется, трудно рассматривать в этом круговороте все, что касается начала и конца вещей: последнее, скорее всего, подобно тому, как если бы рассматривать шар со всех сторон, ибо окажется, что он всегда круглый, с какой стороны на него не смотри. Другой же вопрос должен быть для нас более интересен, а именно: Почему одна часть людей смотрит на мир с психической стороны, другая же — с физиологической? Я согласен с тем, что когда-то в древности, такое разделение происходило оттого, что одну часть составляли женщины, другую – мужчины. Сегодня же мы видим абсолютное смешение, как в мужских представлениях, так и в женских. Но даже если так и обстоит дело в настоящее время, то все-таки, почему один человек рождается на волне психологизма, а другой – в покое физиологизма? Наследственность, феноменология и прочие объяснения на сегодняшний день являются неудовлетворительными, и не дающими ответа на этот вопрос. Из этого следует, что воля подвержена метафизическому влиянию извне, что я постараюсь в дальнейшем изложении доказать. Здесь же, следует отметить следующее: Если, по Шопенгауэру, воля стремится к объективации, то это означает, что она когда-либо объективируется. Следовательно, в момент рождения индивидуума в окружающем его мире находятся объекты, в которых воля уже объективировалась – это же относится и к объектам неодушевленным. Посему воля, по определению, от самого своего появления в мире, сразу же устремляется к форме, которая находится в поле ее зрения; эта форма должна быть противоположна ей самой, но содержание этой формы, таким образом, ей тождественно. В силу того, что имеется тождество по качеству, через определенный промежуток времени, исходя из законов физики, происходит отталкивание этих объектов друг от друга, что приводит их к необходимости поиска другого существования. Такое происходит в растительном мире, где стебель растения всегда устремляется к свету, а корень в темноту, влажность и в землю не зависимо оттого, каким образом располагать зерно. То есть растения, которые всецело бессознательны, растут в соответствии с движениями их воли – это прекрасно описано у Шопенгауэра «О воле в природе» и у Ламетри в его трактате «Растительная душа». Следовательно, для субъекта, для его интеллекта, стремление воли – слепо, но сама по себе воля устремляется к объектам абсолютно зряче, и с определенной целью. Другое проявление воли наблюдается тогда, когда интеллектуальная форма, — наподобие стремления мужчины к женщине, — стремится к содержанию: в этом случае происходит все с точностью до наоборот. Из этого следует, что в основе всех бессознательных устремлений человека пребывает воля к познанию (знанию) априори стремлений его воли. То есть каждый человек имеет бессознательное желание знать свое будущее, чему, надо признаться, он никогда не поверит, ибо большинству выгодно совсем не знать своего будущего, то есть своих способностей, возможностей и необходимостей. Но, повторюсь, стремление воли присутствует к этому всегда. Цицерон так говорит: «Чьи уши закрыты для правды, и кто не в силах ее выслушать, того не спасет уже ничто». За примерами я думаю не стоит далеко ходить: расцвет в мире магии, астрологии, предсказателей, целителей, начиная с жриц Древнего Египта, оракулов Древней Греции и предсказателей Древнего Рима, персидских звездочетов и прочего, к чему обращается все человеческое общество планеты – есть обоснование того, что я сказал ранее. И нет среди них ни одного человека, который бы хотел слышать правду в отношении самого себя; то есть «для себя» — всегда положительно, «для других» — двояко, в зависимости от состояния, в котором находится тот другой; если его состояние положительное, то всегда отрицательно; если же состояние отрицательно, то всегда положительно. Ведь, если другому человеку плохо, или он страдает, то самому себе не может быть плохо, а если все-таки плохо – то значит, его страдание представляется большим, чем у меня самого. Даже, Христос слукавил, когда говорил своим апостолам, что они, узнав, куда он направляется, опечалились [14]. На самом деле они возрадовались, потому что идут не они, а Иисус. Что же касается религии, то 9 из 10 верующих никогда не читали Библии, чтобы невзначай не вычитать, что-либо стоящего из нее, и не разочароваться в вере. Поэтому Новый Завет проповедует заповеди, которые никогда и ни при каких обстоятельствах не могут быть исполнены человеком; например: «Возлюби ближнего своего, как самого себя». Это свойство человеческой природы, прекрасно понимают всевозможные гадалки и предсказатели: они тому, кому гадают – всегда предсказывают удачу и положительный исход дела, а если человек обращается для того, чтобы узнать, как дела у кого-либо другого – обыкновенно это относится к врагам – всегда отрицательно. Но дело даже не в этом, а в том, чтобы любить ближнего своего, как самого себя ему необходимо отдать то, что отдается для себя. Но где найти такого ближнего, который бы был достоин того, чтобы ему отдавать самое ценное, что приготовлено для себя – спрашиваю я? Неужели нам теперь стоит удивляться тому, что в мире столько много страдания; тогда действительно наш мир – это самый наихудший из всех имеющихся во Вселенной (если таковые имеются), ибо человеческая натура, есть самая прескверная вещь в мире. Теперь нам становится понятно, что имеется две формы воления: первая – это воля к отсутствию знания (незнания), и, вторая – воля к конкретному знанию. Первая есть качество мужское, которое олицетворяет собою (в идеале) внешнюю форму, лишенную внутреннего содержания; посему, так как форма вещи — конкретна, то в конкретности ей нет необходимости, и она стремится к знанию абстрактному, или к незнанию конкретного. Вторая же есть женское свойство, — в идеале, — абстрактное содержание, лишенное конкретной формы; следовательно, стремится к конкретному знанию, наподобие, библейской Евы. Но, по определению, знание имеет и абстрактную форму, и конкретное содержание; только такое знание, заключающее в себе и то и другое, имеет целостную основу, которое и возможно называть истинным знанием. Вот к такому знанию воля, вне зависимости ее проявлений, и устремляет человека. Переход одной волевой энергии в другую осуществляется посредствам литературы, поэзии, науки, искусства, творчества и коммуникаций между людьми. Когда мы говорим о коммуникации, то подразумеваем под этим межличностные отношения; хотя и общение посредствам творчества также необходимо называть коммуникацией. С другой стороны, одним из самых значительных явлений, в которых проявляется объективация воли, является не ассимиляция мужчины и женщины в социальной среде, а объективация воли в научных, философских, творческих и других трудах, где художник – в обширном смысле этого слова – уловив движение воли, в абсолютной тишине творит то, что является необходимым для мира. И уже посредством его трудов происходит коммуникация автора с обществом, то есть опосредованно; что и приводит к одиночеству большинство из гениальных и талантливых людей, которые познали свободу воли и саму волю – в весьма неприглядном виде – вдали от общества и людей. В силу этого, как я отметил в первой главе, познав свое воление в конкретной форме, субъект видит его соответствие в объективном мире, коего сущность – некая энергия воли к жизни. Процесс объективации воли завершился, и перед нами во всей красе предстал гений рода, но уже с взглядами, которые опережают его время, ибо их время еще не наступило. Внутренне же он же чувствует то же самое, что чувствовал Пушкин, когда писал «Онегина»:

«Кто жил и мыслил, тот не может

В душе не презирать людей;

Кто чувствовал, того тревожит

Призрак невозвратимых дней…».

Другое явление, которое как нельзя лучше объясняет устремленность воли вовне, есть явление родственных браков и интимных связей, редко поддающихся разрушению извне посредствам норм морали и нравственности. Так один мужчина, прожив некоторое время в браке, в котором он имел дочь, расстался со своей женой и женился на другой женщине в другом городе, где у него родился сын. Через какое-то время его дочь и сын, встретились друг с другом, причем раннее они не были знакомы, влюбились, вступили в брак и жили этим браком некоторое время, покуда их родство не выяснилось. Дело в том, что их общий отец, расстался со своей первой женой тогда, когда его дочери не было еще и двух лет, а бывшая жена вступила в новый брак и присвоила дочери фамилию нового своего мужа, поэтому отец и не признал в жене своего сына своей же дочери. Таким вот образом, воля стремится к себе подобному и необходимому: в данном случае, женская воля отыскала своего отца в форме его сына, наподобие того, как кошка находит дорогу домой, даже если отвести ее за сотню километров от дома. Но после того, как дети узнали, что они брат и сестра, то сразу же расторгли свой брак и остались в прекрасных родственных отношениях. В другом, известном мне, случае, в котором брат и сестра вступили в интимную связь, будучи в подростковом возрасте, их знание того, кем они друг другу являются, не препятствовало их интимным взаимоотношениям. Ибо там, где организм находится во власти воли, нет морали, духовности и нравственности; то есть о таких людях говорят, что они слабы умом, или просто – дураки. С другой стороны, абсолютно неправильно обвинять подростков в слабоумии, потому что сила волевого стремления имеет мощную интенсивность и если она направляется на какой-либо внешний объект, который либо притягивает к себе, либо ассимилируется в него, обуздать морально эту энергию невозможно. Даже скандалы между братьями и сестрами, отцами и детьми по различным поводам, которые составляют основу бытия человеческого общества, зиждутся на сознательном (психическом) стремлении освободиться от инфантильных бессознательных привязанностей воли: ведь, чаще всего человек любит того, кого ненавидит или боится. Именно эти привязанности и разрубает мечом православие. В Азии же и на Кавказе, а также у евреев, браки между родственниками являются обычным явлением, замешанном на неспособности их противостоять интеллектуально влечениям воли, отсюда проистекает их обширнейшая глупость и необразованность. Здесь, ясно себе необходимо уяснить, что воля всегда стремится к самосовершенствованию; она по природе своей безлична, то есть не ориентируется на личности, но сношения с тем объектом, с которым это сношение ей необходимо, будет происходить до тех пор, пока в этом есть потребность для воли. Из первой же главы мы знаем, что одноименные заряды в физике, или тождественные между собою содержания вещей отталкиваются друг от друга: то же самое и происходит с волей. Она бросает то, что ей принадлежало и устремляется к другому объекту, усовершенствуя себя посредствам внешней среды или под ее влиянием. Все попытки насильно воспрепятствовать этому процессу ведут к манифестациям воли, которые приводят к печальным последствиям: например, идея фикс русских царей о голубых кровях прямиком приводила их детей к гемофилии. В бытовом случае (бессознательном) может просто не быть детей от этих сношений, либо несчастный брак будет норма их жизни, либо алкоголизм, наркомания и прочие пагубные зависимости будут поддерживать эти отношения, которые не имеют в будущем не развития ни прогресса: Ибо, только в отаре все овцы – сестры, а все бараны их братья, поэтому они и называются животными. Хотя и в животном мире встречаются удивительные явления, в которых проявляется воля. Одно из таких явлений я услышал в «Новостях». Охотничий пес (не помню, какой породы и где это происходило), — после того, как с ним перестала играть кошка, — стал выкапывать с огорода морковку, которую относил на опушку леса, рядом с домом, где его уже поджидали два зайца: угостившись принесенным, зайцы и пес начинали играться и резвиться на поляне. Нет ничего замечательнее, чем наблюдать, как природа, разочаровавшись в людях, наделяет разумом животных, которые в некоторых случаях, — таких, как «Дети – Маугли», — даже берут на себя обязанность кормить и воспитывать человеческих детей: кстати говоря, по античным слухам, Кира вскормила собака, а основателя Рима – волчица: у Шопенгауэра есть «антистрофа к 73 Венецианской эпиграмме»:

Не удивляйтесь тому, что клевещут порой на собак:

Слишком ведь часто — увы! пристыжает собака людей.

Таким образом, в обширнейшем смысле, волю следует понимать двояким образом: с одной стороны, она называется потребительской волей, то есть обыкновенно ее определяют как Сила Воли, которая обладает «упругостью», терпением и стойкостью. Посему, она есть свойство женское, вследствие чего пребывает в глубинной основе человеческого естества; стало быть, является его пассивной и бездеятельной частью. С другой стороны, ее называют Силой Духаили отдающей волей, в настоящем случае – отдающим либидо, которое проявляется в активности, в действии и заключает в себе мужские качества, исходящие из основы сущности человека во внешний мир. Это то, что касается человека, как субъекта мира. В самом же мире, в природе, пребывает сама по себе воля природы – это та, третья часть, которая для нас является бессознательной, и, которая, как явление идеальное, состоит и из потребительской, и из отдающей части. Следовательно, она будет повернута к отдельно взятому индивидууму той стороной, которая противолежит его сущности субъективной воли, дабы был возможен между ними взаимообмен, проявлялась активность и движение, а также, чтобы оставался в силе закон достаточного основания жизни. И все эти сношения охватываются причинно-следственными связями, уходящими настолько глубоко, или настолько широко, насколько в каждом индивидууме имеется способность в них проникать – следовательно, их возможно познавать.

Глава IV [*]. О разумном эгоизме и таланте

Итак, эгоизм – это выгода, или определенный расчет, который необходимо должен присутствовать во всех деяниях и поступках человека; природа всех устремлений субъекта есть эгоизм – так нам говорит это понятие. Эгоист по поводу, например, любви, будь то любовь к учению, к женщине, или еще какие-нибудь виды этого проявления, скажет: «Любовь – это внешняя, красивая оболочка вещи, или дела. Это украшение полезно, исключительно, с точки зрения выгоды и расчета, которые образуются в будущем субъекта, ибо, по его мнению, дело бывает и без этого украшения, а без расчета не бывает. Т.е. любовь к делу, или вещи, есть только результат, возникающий из этой вещи, или этого дела, а не причина их; причина же одна – выгода. Человек действует по необходимости, его действия определяются влияниями, под которыми происходят; более сильные влияния берут верх над другими; что когда поступок имеет объективную важность, эти побуждения называются выгодами, проявления их в сознании человека называются соображениями выгод, а из этого следует, что человек всегда действует по расчету выгод. Объективный эгоист утверждает, что эта теория – холодна, но она и должна быть сама по себе холодна; рассудок должен судить о вещах холодно, потому как она, хоть и холодная, но учит человека добывать тепло. Эта теория безжалостна, но, следуя ей, люди не будут жалким предметом праздного сострадания. Этот эгоизм прозаичен, но он раскрывает истинные мотивы жизни, а поэзия в правде жизни».

Если вы его спросите: «Что для вас полезнее? С одной стороны, нерасположение к человеку; с другой – господство над ним, завидное положение в обществе, деньги, толпа поклонников и.т.д.». Он вам ответит: «Совет всегда один: рассчитывайте, что для вас полезно; коль скоро вы следуете этому совету – одобрение. Ведь кто имеет право порицать выводы из факта, когда существует факт? Ваша личность в данной обстановке – факт; ваши поступки – необходимые выводы из этого факта, делаемые природою вещей. Вы за них не отвечаете, а порицать их – глупо. А люди, говорящие разные пустяки, могут говорить о них, как им угодно; люди, имеющие правильный взгляд на жизнь скажут, что вы поступили так, как следовало вам поступать; если вы так сделали, значит, такова была ваша личность, что нельзя вам было поступить иначе при таких обстоятельствах; они скажут, что вы поступили по необходимости вещей, что, собственно говоря, вам и не было другого выбора». Но как же так – скажите вы, — ведь есть случаи, когда кажется, что от моей воли зависит поступить, так или иначе. Если вы поступаете не думая, — скажет он, — ничего о том, каким способом делаете, воления нет; если вы подумали сделать так, и сделали так под влиянием этой мысли, то эта мысль явилась не от вашей воли; она необходимо родилась от других, суть которых выгода.

Таким образом, материалист, а объективный эгоизм и есть, самый настоящий, грубый материализм, все только думает о выгодах. Жертва – вот еще одно ненавистное понятие для эгоиста; разве не читали писаний люди, рассуждает он, где написано: милости хочу, а не жертвы. И не думает жертвовать, потому как не так глуп, чтобы приносить жертвы, и надеется, что никогда не будет их приносить. Да, по его разумению, их и не бывает, никто и не приносит; это фальшивое понятие, как приятнее, так и поступаешь. Если бы самому не нравилось поступать определенным образом, то и не поступал бы никогда так, как поступал, ибо выгодно было для меня самого, а остальное лирика, придуманная мелкими людишками. Стал бы кто заботиться о ком-нибудь, как же, жди, как бы это не доставляло удовольствия тому, кто заботиться: ему самому жить хочется, любить хочется – самому для себя, а не для кого-то. А то, что если не хватает чего-то, или недостает, так разве помогает то, что человек не знает, чего ему недостает, или даже уверен, что оно ему не нужно? Это иллюзия, фантазия. Натура заглушена рассудком, обстоятельствами, гордостью, — и молчит, и не дает о себе голоса сознанию, а молча все – таки работает и подтачивает жизнь. А ведь как верно, что «Я» всегда на первом месте: «жертва» — какая глупость, скажите пожалуйста, но все же приятно человеку замечать как проявляются его эгоистичные мысли на практике – удовольствие от этого получает он несказанное, аж до потери сознания, сродни творческому экстазу. Потому что природа его, сущность, играет этими мыслями – полными всепобеждающей силой логики: вот вам пример, как эгоизм управляет нашими мыслями, — ведь, эгоист должен бы был видеть, но не видел, потому что хотелось видеть не то, — и нашими поступками, потому что следовало бы предвидеть нечто противоположное, которое может образоваться, как выражается сам эгоист, от других вещей. Эгоизм, таким образом, подобен «фальшивой жажде во время горячки, которая есть излечение организма, болезненным состоянием которого она порождается через искажение реальных желаний».

Средствами, которыми пользуется эгоист, дурны. Но обстановка объективной действительности не дает ему других средств. Его средства принадлежат его же окружающей среде, а не его личности, вернее сказать он променял средства своей личности на средства толпы и окружения. Но эгоизм устроен так, что трудно ему судить о своих делах по конкретным правилам: лучше будет он делать исключения в свою пользу. В минуты невольной откровенности, вызванной, чаще всего, алкогольным опьянением, он признается, что является человеком злым и нечестным, и не считает злобу и нечестие своей отрицательной стороной, доказывая, что иного и не могло бы быть при его обстоятельствах жизни. Ибо нельзя прибавить похвалы его добродетелям, которые и не считаются имеющими у него, а, наоборот, для последнего они не являются достоинствами, — скорее всего, считаются принадлежностью глупости иметь их. Сократовское сравнение добродетели с разумом, или отождествление их, — это другая философия, философия глупая и бессмысленная, в которой нет выгоды и расчета.

Хотя в нем есть и положительные свойства. Конечно, он беспощаден там, где это нужно для вашей выгоды. Но если ему нет выгоды делать кому-нибудь вред, он не станет его делать из-за каких-нибудь глупых страстишек; он рассчитывает, что не стоит терять время, труд, деньги без пользы. Еще он умеет понимать невозможность. Если нельзя победить врага, если нанесением ему мелочного урона сам делаешь себе больше урона, то незачем начинать борьбы; поняв это, он имеет здравый смысл и мужество покоряться невозможности без напрасного делания вреда себе и другим, — это великое достоинство. С ним можно еще иметь дела, потому как он не хочет зла для зла в убыток себе самому – это тоже очень великое достоинство. Из тех же, кто не хорош, как и он сам, эгоист еще лучше других потому, что не безрассуден и не портит никакого дела; он занимается гадкими делами абсолютно сознательно, а это совсем не то, чтобы творить зло невольно. Ведь, творящий гадости бессознательно – самый опасный и самый прескверный человек, во много раз дряннее эгоиста. Он поступает так потому, что так требует его окружающая среда, но дать ему другую среду, и он с удовольствием станет безвредным, даже полезным. Ибо без денежного расчета не хочет делать зла, а если выгодно, то может делать, что угодно – стало быть, даже и действовать честно и благородно, если так будет нужно. Он не виноват в том, что эта способность в нем бездействует, что вместо нее действуют противоположные способности, но она есть в нем, а этого нельзя сказать обо всех. Стадный человек не способен ни к чему; эгоист только плохой человек, а не стадный объект, поэтому он по нравственным качествам гораздо лучше большинства людей, составляющих общество. Потому что общество, социальная его часть, в природе своей имеет дух преклонения перед, всевозможными, кумирами, или идолами, которых сами, в своих же глазах, и возвеличивают. Эгоист же, хотя и имеет объективное сознание, придерживается в своих поступках, скорее всего, бессознательно, ветхозаветных заповедей, а именно; (Исх.20;4-6.) » Не делай себе кумира; не поклоняйся им и не служи им».

Объективный эгоизм – это устойчивое состояние аффекта. Таким образом, определение эгоизма, как одно из средств, которому можно научиться, есть нелепость, ибо эгоизм – это отличительная черта аффективного темперамента человека. Нельзя научиться, например женщине, льстить, чтобы потом господствовать под видом покорности и невозможно ей сознательно быть запуганной деспотизмом, чтобы хотеть сделать из мужа куклу. Или месть; месть объективного эгоизма – проект, который служит не для практики, а для отрады сердцу, ложась основанием для бесконечных размышлений наедине и для иных изъяснений в беседах будущности, что, дескать: «я вот что могла сделать и хотела, да по своей доброте пожалела». Сами проекты – идеальная сторона мыслей и чувств; реальная сторона ума и души имеет направление не столь возвышенное и более практическое – разница неизбежная по слабости всякого человеческого существа. Внутрипсихическое торжество субъективного характера – не сам путь, по которому идешь к цели, а прочувствование момента торжества, некое сопереживание в мыслях будущей расплаты, «есть чисто идеальные радости у самых погрязших в материализме сердец, чем, кстати говоря, можно доказать, что материалистическое объяснение жизни неудовлетворительно». Достаточно посмотреть на Екатерину Великую, Анну Ахматову, Маргарет Тэтчер, чтобы определить талантливость всего аффективного, и редкость его проявлений в объективной реальности. Т.е. талант – высшее проявление объективного эгоизма; все талантливые люди эгоисты и, чем больше он эгоистичен, тем больше в нем таланта. В субъективном плане, талант мыслит так: «Я не хочу ни властвовать, ни подчиняться, я не хочу ориентироваться на мнение других, добиваться того, что рекомендуют мне другие, когда мне самой этого не нужно. Я не привыкла к богатству, — зачем же стану стремиться к нему только потому, что другие думают, что оно всякому приятно и желанно, и, следовательно, должно быть нужно мне. Зачем же я стану жертвовать чем-нибудь только потому, что, по мнению других, оно приятно? Для того, что не нужно мне самой, я не пожертвую ничем – не только собой, даже малейшей ценностью не пожертвую. Хочу быть независимой и жить по-своему; что нужно мне, на то я готова; чего мне не нужно, того не хочу. Что нужно мне будет, я не знаю; я вчера не знала, что произойдет со мной сегодня, сегодня произошло, то, чего я не хотела никогда, а теперь хочу этого больше всего на свете, и если завтра опять захочу того, чего не хотела сегодня, то буду наслаждаться завтрашним желанием. А знаю только то, что не хочу никому поддаваться, хочу быть свободной, не хочу никому быть обязанной ничем, чтобы никто не смел, сказать мне: ты обязана делать для меня что-нибудь. Я хочу делать только то, чего буду хотеть, и пусть другие делают так же; я не хочу ни от кого требовать ничего, я хочу не стеснять ничьей свободы и сама хочу быть свободной. В нашем случае этого хочет воля, что доказал Шопенгауэр в своем конкурсном сочинении на тему «О свободе воле» в третьей рубрике «Воля перед сознанием других вещей», приводя в пример человека, закончившего свой рабочий день, цитату из которого предлагаю вашему вниманию: «Теперь 6 часов вечера, дневной труд окончен. Я могу теперь прогуляться или пойти в клуб; могу также подняться на башню посмотреть на закат солнца; могу также отправиться в театр; могу также навестить того, а равным образом и этого друга; могу выбраться за городские ворота в большой мир и никогда не возвращаться назад. Все это зависит исключительно от меня; у меня для этого полная свобода. Однако я не делаю ничего подобного, а точно так же добровольно иду домой, к своей жене». Это совершенно все равно, как если бы вода сказала: «Я могу вздыматься высокими волнами (да — в море при буре), могу быстро катиться вниз (да — по ложу реки), могу низвергаться с пеной и кипением (да — в водопаде), могу свободной стрелой подниматься в воздух (да — в фонтане), могу, наконец, даже выкипать и исчезать (да — при 80° тепла), но я не делаю теперь ничего такого, а добровольно остаюсь спокойной и ясной в зеркальном пруду». Как вода все это может исполнить в том лишь случае, если появятся причины, определяющие ее к тому или другому, точно так же и наш человек может сделать то, что он мнит для себя возможным, не иначе как при том же самом условии».

А вот как Вагнер говорит по поводу творческого эгоизма: «Художник (в общем смысле этого слова) независимо от его цели находит удовольствие уже в самом процессе творческого труда, процессе овладения материалом своего оформления, — словом, самый процесс творчества является для него деятельностью, которая рассматривается им как наслаждение и удовлетворение, а не как труд » и далее: «Необходимым импульсом поэтически творящего разума является, поэтому любовь, любовь мужчины к женщине, Но, конечно, не та фривольная, нечистая любовь, в которой мужчина ищет только наслаждения, а глубокое и страстное желание в блаженстве сочувствия любящей женщине найти освобождение от своего эгоизма. Семя, которое необходимо отдать, которое сгущается только в сильнейшем любовном возбуждении из благороднейших сил, вырастает лишь в потребности отдать его затратить на оплодотворение, такое оплодотворяющее семя есть поэтическая идея, доставляющая любящей женщине – музыке материал для рождения». Итак, выгода есть любовь, которая, по Вагнеру, проявляется путем освобождения от эгоизма. Другими словами, он говорит, что акт освобождения от эгоизма есть некая жертва, вытекающая из сострадания и сочувствия, т.е. христианское «Продай имение свое и раздай нищим» Вагнер перевел на более понятный язык творческих и любовных взаимоотношений.

Гераклит говорил, что все в мире движется и переходит в свою противоположность. Значит объективный эгоизм, по определению, должен переходить в субъективный его компонент. Тогда в чем же польза тех ценностей, которые проповедует грубый материализм? Нельзя отрицать наличие внешнего фактора, т.к. на него ориентирована половина всех жителей земли: вообще, если говорить об отрицании, то вместе с понятием «противоположность», понятие «отрицание» есть зло, в прямом смысле этого слова. Поэтому объективный фактор есть необходимое внешнее условие для прогресса, или регресса, и существования, или умирания, общества, от которого американцы и европейцы хотят освободиться, уходя к естественному порядку, ибо познали ценность субъективного фактора. От незнания внутренних процессов, происходящих в психике человека, мы наблюдаем, сегодня, его извращенное проявление; то есть видим толкование субъекта, как живое существо, напичканное психическими комплексами. А мы, в свою очередь, пытаемся освободиться от этой естественной внутренней необходимости, и устремляемся к тому, что вечно бежит от нас. Конечно, можно согласиться с Гете, который сказал: «Высоко чтить может, поистине, только тот, кто не ищет самого себя», но не искать самого себя может лишь тот, кто уже нашел себя; Гете, по-видимому, себя нашел; «Ах, две души, живут в больной груди моей; Друг другу чуждые – и жаждут разделенья». Поэтому он и не стал варваром, т.к. искал себя и отверг всякую односторонность в своих суждениях. «Варвару, — говорит Юнг, — всегда грозит даже большая опасность пасть жертвой какой-нибудь односторонности и тем самым упустить из виду свою личность в целом». Односторонность в типах людей, образно говоря, можно определить терминами; «мужчина в мужчине» или «женщина в женщине» (отдающий мужчина и потребительская женщина), более подробно я это рассмотрю позже. «Мужчина в мужчине», как форма односторонняя всегда стремится переделать мир и изменить свое окружение по своему манеру. В этом и заключается смысл слов Юнга, в которых он указывает, что такой тип может «упустить из виду свою личность», ибо переделывать, или изменять, самого себя в его представлениях нет никакой необходимости – он и так, хорош. Такая односторонность также определяет следующее: «Мужчина в мужчине» существует в одной инерциальной системе отсчета, в которой ему представляется множественность аналогично тому, как если вырезать из картона разнообразные геометрические тела – все они разные по своим формам и названиям, но сделанные из одного и того же материала. Они определяют качество, длительность существования, свойство и возможность употребления этих предметов в той или иной сфере деятельности. То есть, сущность вещей находится у него всецело в сфере бессознательной, где, — тут же отмечу, — находится «женщина в женщине», у которой в свою очередь происходит все наоборот. Яркое проявление этой мужской односторонности четко прослеживается во власти и в политике, куда все они и устремляются, как мотыли на огонь потому, что вышеуказанное стремление изменять мир и делать свою жизнь символичной у него временно превалирует над потребностями воли, которую сила интеллекта сообразно своей молодости может еще подавлять. Далее, с возрастом, начинает проходить необратимые обратные процессы для психики индивидуума: какие прекрасно описал Юнг в «Психологии бессознательного», т.е. выявил причины того, о чем говорил Фрейд. Сегодня, мы наблюдаем смысл дикого разъединения творчества, искусства и политики; мы в состоянии познать объективно животную основу инстинкта всякого стремления к власти – и оказывается этот инстинкт заложен в интеллекта человека, в его рассудке, в его существовании «для вещей», а не для того, чтобы вещи существовали для него – некая ассимиляция своего содержания с вещью, есть то пагубное влияние, какое оказывает интеллект на человека, а тем более на того, кто ему безусловно доверяет. И ведь, действительно творческий гений человека никогда не стремится к власти, он творит в тишине покоя и наслаждения тогда, когда во власти творят все те, кто лишен этого покоя.

По большому счету, в этом случае суть разумного эгоизма представляет собою все те склонности вместе взятые, которые назывались бы личным счастьем, и которые, таким образом, создают, этот самый, эгоизм (solipsismus). А это, в свою очередь, есть, или эгоизм себялюбия, то есть, выше всего ставящего благоволение к самому себе (philautia), или эгоизм самодовольства (arrogantia). Из них, первое называется самолюбием, второе – самомнением: что прекрасно раскрыл Кант [15]. Но вот что интересно: можем ли мы называть то, о чем сказано чуть выше, действительно, разумным эгоизмом? Ведь, и самолюбие и самомнение, как не трудно в этом убедиться, проявляются со всей полнотой при наличии чего-нибудь третьего, которое не принадлежит конкретно взятому субъекту. Этим я хочу сказать то, что эгоизм, порождающий самолюбие посредствам завышенной самооценке, или исключительного самомнения, имеет место быть в обществе, в «социуме», и без последних таковым называться не может: ибо, самолюбие – это и стремление к тому, чтобы тебя любил другой; самомнение – это то, как меня оценивает, опять же, другой, и без его положительной оценки не существует и моего исключительного самомнения. С другой стороны, что я могу любить в самом себе, чтобы это нечто порождало во мне себялюбие? Ведь, если я люблю себя, значит, я люблю что-то во мне – что это? Следовательно, во мне присутствует некий объект (другой человек), которого я люблю. Тогда, зачем мне нужен кто-то третий со стороны, от которого будет зависеть мое самомнение, — то есть мнение о самом себе, которое всегда положительное? Естественным образом, это есть воля, потому как другого быть не может. Посему, то себялюбие и самомнение, о которых говорится, проявляет себя в насаждении своей любви и своего мнения другим, что и определяет понятие приставки «само». «Я сам заставляю другого любить меня, для того чтобы его, того другого, мнение было обо мне положительно, что поднимет мою валидность в глазах другого, следовательно, всего этого я добился сам, поэтому я себя и люблю». Таким образом, в такого рода эгоизме целиком и полностью теряется личность, индивидуальность и самость – это путь животного варварства, который вообще нельзя называть разумным. Более того, здесь, зачастую и постулируется некий моральный закон (Кант); где утверждается долг, обязанности и ответственности. Но что есть такое вообще моральный закон? Это некая эфемерная химера, не принадлежащая конкретно субъекту; это его представление, то есть явление, которое непонятно до сих пор, откуда происходит, даже если мы проникнем так глубоко в древность, то самым последним, или первым, пунктом происхождения морального закона будет две скрижали, две пластины, два камня, два черепка, на которых с двух сторон он и был написан богом, или богами. По поводу чего Шопенгауэр возмутился следующим образом: «Кто сказал вам, что существуют законы, которым должно подчиняться наше поведение? Кто сказал вам, что должно происходить то, чего никогда не происходит? Что дает вам право заранее принимать это и сообразно тому тотчас навязывать нам, как единственно возможную, этику в законодательно-повелительной форме?». И опять же становится вопрос: Кто их, собственно говоря, написал? Судя по всему, человек. Тогда в человеке и нужно искать этот моральный закон; внутри человеческого естества, в его душе, в его воле. Какой смысл его искать в намерениях, действиях и желаниях? Но что происходит тогда, когда люди, по безумию своему, установили этот закон? Происходит, одно единственное явление, описанное еще в Библии: Запретный плод сладок. То есть, само установление его и приводит до сих пор и к его нарушению. Как правило, моральный закон нравственен, духовен и морален, следовательно, он призывает к добру, а запрещает зло. Так к чему же тогда будет стремиться человек, если то, что запрещается и более всего вожделеется в силу физиологического строения живого существа? Действительно, если сам по себе моральный закон имеет положительный полис, то все действия направленные на достижение его, по определению, должны иметь отрицательную составляющую; ибо без разности потенциалов абсолютно невозможно мыслить никакое динамическое движение; без этой разницы, вообще, нет понятие жизнь, как явление. Но естественный разумный эгоизм, как таковой, всегда и всюду порицается человечеством – той его частью, которая представляет себе установление отрицательного морального закона натуральным страданием, ибо бессознательно ей понимается то, что после этого необходимо будет становиться добродетельными, нравственными и моральными, то есть, конкретно взятая личность, где-то внутри себя ужасно страшиться быть человечной, ей лучше быть животной и аморальной, чтобы в категории будущности фантазировать себе возможность, чего-то светлого и, по-наивности своей, хорошего. Вот что, на самом деле, скрыто в человеке, в чем он боится признаться даже самому себе; вот почему определение эгоизма, которое дал Ницше (целиком приведу его ниже), встречается до сих пор в штыки, и отрицается, как нечто вредное: но juro por dios! вредность эта, оказывается, тем и вредна, что из настоящего мерзкого человеческого существа способна сделать истинного и правдивого человека, — хотя для понимания этого, судя по всему, человечество еще не доросло. Посему, гений Ницше и назвал свое творение «Прелюдия к философии будущего», где по поводу эгоизма сказано так: «Рискуя оскорбить слух невинных слушателей, я утверждаю: эгоизм есть существенное свойство благородной натуры. Под эгоизмом я подразумеваю непоколебимую веру в то, что таким существам, «как мы», должны быть подчинены, должны приносить себя в жертву другие существа. Благородная душа относится к такому утверждению ее эгоизма безо всяких сомнений и не видит в этом ни жестокости, ни насилия, ни произвола; она считает, что такой порядок зиждется на основном законе вещей. Если б она задумалась над подысканием соответственного термина, она не преминула бы употребить слово «справедливость». Она отдает себе, при случае, отчет в том, что существуют равные ей; и как только она уяснит себе этот вопрос ранга, она в состоянии вращаться между равными и равноправными уверенно, совестливо и с уважением – словом, так же, как она обходится сама с собой, сообразно врожденной ей небесной механике, понятной всем звездам. Деликатность и самоограничение в обращении с равными является лишним проявлением ее эгоизма – каждая звезда является таким эгоистом: она в них почитает себя, и если ради них она поступается своими правами, то лишь потому, что считает: такой обмен почестей и прав является сущностью всякого общения и принадлежит к естественному порядку вещей. Благородная душа дает, как и берет, исходя из острого инстинкта возмездия, который лежит в глубине ее. Понятие «милость» не имеет значения среди равных; если и существует известная манера выказывать дары свыше и затем жадно поглощать их, то это искусство, эта манера не свойственна благородной душе. Ей мешает в этом ее эгоизм. Она вообще неохотно возносит свой взгляд вверх, предпочитая смотреть или прямо перед собой, или сверху вниз. Она сознает себя на высоте». (Ницше. «По ту сторону добра и зла» §265.).

Глава V. О Сократовском даймонии и гениальности

Жизнь человеческого общества развивается по полному подобию жизни отдельного человека. Но в отличие от отдельного субъекта, который может, либо прогрессировать, либо деградировать, либо оставаться всегда на одном и том же уровне духовного развития, жизнь все время прогрессирует. Нельзя с полной уверенностью утверждать, что человек, достигая определенной стадии своего бытия, возвращается, в психологическом смысле слова, на начальную стадию своего развития, как кто-то сказал, для того чтобы начинать все сначала. Есть в них, конечно, доля истины, но, по моему убеждению, скорее всего, от слияния двух первичных направленностей (отдающей и потребительской) энергий, в ходе их развития, образовываются две новых энергии, которые состоят из последних двух (это амазонское отдающее либидо, которое мы рассмотрели ранее и даймониальная психическая энергия, которую рассмотрим сейчас). Аналогично представлению древних славян о своем боге Святовиде, идол которого имел четыре головы и две груди: как бы из двух внутренних энергий, символизируемых грудью (легкие и сердце), рождается интеллект и сознательность в виде четырех голов.

Итак, те видимые проявления психической энергии в различных людях и исторических личностях, которые характеризуют последнюю, я назвал даймониальной психической энергией. Название это происходит от греческого (δάίμονες) – гении, или демоны, — низшие божества, или духи, в греческой мифологии. Даймонием (гением) называл свой внутренний голос, свойственный ему с детства, удерживающий его от того или иного поступка, Сократ. Сегодня называют этот внутренний голос интуицией. Но если до нашей эры такое проявление психики носило редкий и исключительный характер, то в наше время, согласно типологии Юнга, имеется уже тип людей, которых последний назвал интуитивным типом. То есть на лицо явные признаки развития следующей стадии нового человеческого общества; общества, основа которого будут гениальные люди, наподобие прошлых и сегодняшних гениев. Прав был Тальков, когда спел: «Что может через сто веков вернусь в страну не дураков, а гениев». Третье тысячелетие будет характеризоваться рождаемостью большего количества интуитивных типов людей, которые и образуют качественно новую направленность жизни человечества, то есть тех людей, которые посредствам интуиции познают стремления своей воли.

Гениальность – это наивысшая ступень, на сегодняшний день, проявления творческих сил человека. Связана она с созданием качественно новых творений, открытием ранее неизведанных путей творчества. От античности идет взгляд на гениальность как на род иррационального вдохновения, озарения свыше (Платон). С эпохи Возрождения получил распространение культ гения как творческая индивидуальность, достигшая апогея в эпоху Романтизма. В 19-20 вв. получают развитие психологические исследования различных аспектов гениальности и творчества. Гениальность нельзя рассматривать отдельно от субъективной психологии личности, потому что она обуславливается исключительно внутрипсихическими процессами, которые являются аффективным состоянием, вызванным взаимодействием физиологической мужской составляющей с психической женской энергией в мужском теле, т.е. потребительская воля пребывает в мужчине – это и есть причина гениальности человека. Чем выше потребительская способность у души; чем ярче окрашен контраст между ними; чем глубже познавательные качества интеллекта, — тем выше вероятность появления гения. Следовательно, это позволяет нам говорить о врожденном характере гениальности. Здесь, воля выступает как инородное тело для мужской физиологической структуры; Она, как раскаленная добела железяка, которую опустили в ведро с холодной водой, шипит и бурлит, порождая испарения, адаптируется к организму, повергая носителя ее в состояние непонимания всего того, что с ним происходит – отсюда и трагичность в жизни гениальных людей, ибо все их силы направлены на борьбу с самим собою, и времени обращать внимания на практические вопросы жизни природа им не отвела. Подобно такое состояние больному состоянию человека, которому сделали профилактическую прививку от гриппа; после чего несколько дней организм борется с инородным телом для того, чтобы выработать иммунитет к вирусу – замечу отдельно вирусу женского рода. О гении Моцарте Вагнер, например, так говорит: «Взгляните на Моцарта! Разве он был не вполне музыкантом потому, что был исключительно музыкантом, что не хотел и не мог быть чем-нибудь другим? Посмотрите на его «Дон Жуана»! Где же музыка достигла такой бесконечно богатой индивидуальности, где сумела характеризовать так верно и определенно с такой роскошной полнотой, как здесь, когда музыкант, согласно природе своего искусства, был не чем иным, как безусловно любящей женщиной! [16]».

Таким первым гением, о котором нам ведает история, был Сократ. Прежде чем я перейду к рассмотрению личности Сократа, есть смысл ознакомится с, описанным Юнгом, типом мужчин с комплексом матери. Он так говорит: «Мужчина с комплексом матери нередко обладает тонко развитым Эросом вместо гомосексуальности или в дополнение к ней. Благодаря этому у него сильно развито чувство дружбы, что привносит в его отношения с мужчинами удивительную нежность; в этом случае возможна дружба между полами. Такие люди часто обладают хорошим вкусом и тонко чувствуют прекрасное, чему способствует присутствие женских черт. Из них получаются благодаря почти женской проницательности и такту неплохие, и даже талантливые учителя. Их характеризует склонность к истории и консерватизм в хорошем смысле слова, т.е. бережное отношение к ценностям прошлого. Среди них встречаются религиозные люди, что помогает воплотить в реальность ecclesia spiritualis, а духовная восприимчивость делает их чуткими к откровению. То, что в своем негативном аспекте является донжуанством, в положительном плане может найти выражение в мужской смелости и решительности, честолюбивом стремлении к высоким целям, в противостоянии глупости и тупоумию, несправедливости и лени. Сюда следует добавить готовность принести себя в жертву за правое дело, стойкость, непоколебимость и силу воли, любопытство, не отступающее перед загадками вселенной, и, наконец, революционный дух, который стремится изменить мир». И далее: «Когда интровертная интуиция достигает примата, то ее своеобразные черты тоже создают своеобразный тип человека, а именно мистика-мечтателя и провидца, с одной стороны, фантазера и художника, с другой. Естественно, что углубление интуиции вызывает часто чрезвычайное удаление индивида от осязаемой действительности, так что он становится совершенной загадкой даже для своей ближайшей среды. Его суждения дает ему возможность познать, правда, иногда лишь смутно, что он как человек, как целое каким-то образом вовлечен в свое видение, что оно есть нечто такое, что может не только созерцаться, но стать жизнью субъекта. Он чувствует, что это познание возлагает не него обязанность претворить свое видение в собственную жизнь. Но поскольку он преимущественно и главным образом опирается только на видение, то его нравственная попытка оказывается односторонней: он делает себя и свою жизнь символической, хотя и приспособленной к существующей фактической действительности. Так он лишает себя способности воздействовать на нее, ибо остается непонятным. Язык его не тот, на котором говорят все; он слишком субъективен. Его аргументам недостает убеждающей рациональности. Он может лишь исповедовать или возвещать. Он – глас вопиющего в пустыне».

Итак, через два с половиной тысячелетия, которые предшествовали описанию Юнга, мы видим современную психологическую интерпретацию темперамента Сократа. В платоновских диалогах есть одна очень значительная деталь, говорящая о психологии Сократа, лучше, чем все остальное, что о нем написано. Она заключается в том, что все сократовские диалоги не имеют окончаний, т.е. заканчиваются вопросом, оставшимся без ответа, хотя тема обсуждения в них исследуется Сократом с особой тщательностью, со всех сторон возможного рассмотрения. Он понимал, что истина находится где-то там, но где, там? Скорее всего, этот вопрос не давал ему покоя больше, чем все остальные доводы в истинности суждений. Сократ прекрасно понимал несостоятельность ценностей объективного мира и, в то же самое время, осознавая возможность заблуждения, пытался заполнить эту несостоятельность иррациональными представлениями, которые, впоследствии, Платон назвал идеями. Такой внутрипсихический процесс Сократа указывает на борьбу двух начал, или энергий, в последнем: где отдающее либидо – хочет, а потребительская энергия – чувствует, и, вероятно, чувствует не то, что хочет, или хочет не то, что чувствует. Сократовский метод ведения беседы и постановление вопросов не был им сознательно представляем, как необходимость его употребления в каких-то определенных целях. Этот метод просто происходит оттого, что Сократ, для прояснения истины, мог сознательно становиться на место своего оппонента, и, тем самым, получалась ситуация, при которой последний как бы все время соглашался с Сократом, который сам себя опровергал. Ибо его вопросы, более всего, похожи на утверждения со знаком вопроса, т.е. из представлений собеседника он формирует постулат, и сам же его опровергает. С односторонностью психологического строения человек на такое не способен, потому как вовсе не имеет вторичной функции. Она для него полностью бессознательна, и воспринимать он ее может, только лишь, через другой объект. Поэтому односторонний объект всегда имеет свои собственные твердые убеждения, которые он проводит в жизнь, и которым неукоснительно следует. Сократ же постоянно подвергался мини аффектам потому, что видел каждую вещь как изнутри, так и снаружи, что приводило его к состоянию колебания между добром и злом; тем более, отсутствие видимости иррациональных ценностей, таких, как добродетель, истина, любовь, во внешних проявлениях мира, наделяла их большей валидностью, перед ценностями окружающей действительности.

Состояние вечных почему, где, зачем и откуда; в круговороте этих вопросов Сократ проводил свою жизнь; и если даже находил истину, то последний вопрос – как ее применить в жизни? запускал его на новый виток этого круговорота со старыми вопросами. Для кого-то состояние аффекта – это крайне болезненное и неприятное состояние, которое ассоциируется со страданием, то для субъектов с даймониальной психической энергией, коим являлся Сократ, жизнь есть аффект, в котором они находят, индивидуальное для каждого, наслаждение. Философы утверждают, что сам по себе процесс отыскания истины, или отыскание ответов на субъективно сформировавшиеся вопросы, или нахождение субъекта во власти определенной идеи, которые создают в человеке проблемы, требующие от последнего их разрешения, приносят субъекту подлинное наслаждение, которое не может сравниться со всеми, вместе взятыми, удовольствиями объективного мира. Ибо то, что присуще человеческому наслаждению находится в нем самом. Глупо было бы искать удовлетворения, или счастья, во внешнем мире, потому что само понимание этих вещей ведет нас во внутренний, невидимый для обычного зрения, мир человека. Именно по этой причине Сократ, и не только он, полностью отходили от забот объективного мира и домашних обязанностей, расцениваемые последними, как страдания, потому как прерывают наслаждение от созерцания вечных истин. Женская и философская душа, пребывала в мужском теле Сократа, т.е. в непривычном для нее сосуде, что и проявлялось во внешних проявлениях последнего. То есть женщина по биологической своей природе гениальна, но сама по себе женщина является гениальной тогда, когда находится в состоянии бездействия и пассивности. Но когда женщина начинает действовать, под воздействием мужского отдающего либидо, пребывающего в ней, она становится талантливой и другою, по определению, быть не может. С гениальными мужчинами все происходит с точностью до наоборот. Биологически мужчина талантлив, то есть его привычная среда обитания действие и активность. Когда же он, под воздействием аффектов женской воли внутри него, прекращает любые действия, то есть пребывает в покое и пассивности ко всему внешнему, тогда он становится гениальным. Отдельно отмечу здесь другой момент: когда «мужчина в мужчине» начинает вести пассивный образ жизни, то его называют обыкновенно святым: например, Декарт, Спиноза, Фейербах и другие. Такое проявление в поведении людей заметно тогда, когда этот тип мужчин добивается богатства или приличного благосостояния, во многих случаях, которые я знаю, последние прекращают всю свою деятельность и удаляются от мира, то ли в Тибет, то ли в деревню работать педагогом. Таким образом, мы видим два высших состояния духовного развития индивидуальности: с одной стороны, святость, с другой – гениальность: но стоит также отметить, что гениальность проявляется в действии (активности), ибо гений творит, он знает истину, которую необходимо донести до людей. Святой же, проявляется в пассивности, он есть человек мудрый, к которому обращаются за советом, за истиной и.т.д. Далее, в связи с тем, что человек имеет способность адаптироваться к психологическим или социальным изменениям, то есть он, просто-напросто, привыкает к ним, то за прошедшие века психология субъектов также адаптировалась к манифестациям энергий, вызывающих эти состояния. А последнее означает, что эти аффекты преобразовались в определенный вид энергии, который я называю – даймониальной психической энергией. Тип же людей, характеризующий эту энергию, например Юнг назвал интуитивным и «в высших своих проявлениях, являющимся самым ценным из всех остальных, имеющихся типов», а Розанов говорил следующее: «Как ни мало их на земле во всякое время, творчество их, начиная с двух мудрецов Греции, Сократа и Платона, необозримо по величине и не только устойчиво, но и совершенно вечно. «Девонская (женская – примечание мое Р.С.) формация в человечестве заговорила.» Почти всегда они консерваторы, не любят нового, точнее — новенького, «современного». Все тянут назад, в глубь веков. Будет ли он композитором — музыка его будет особенная; будет ли он живописцем — картина его будет особенная; что философия их была особенная — об этом говорят Сократ и Платон, неудачный муж Ксантипы и вечный девственник, инок старец античного мира. До него были дьячки и диаконы философии: но вот из садов академии, точно с трикириями и в полном облачении, исшел великий архиерей метафизики. И все умолкло, преклонилось и восхитилось».

Образ Сократа, многими философами, характеризуется не столько его философией жизни, сколько его бытовой оригинальностью, необычным поведением и вопросно-ответным методом ведения беседы, из-за которых Сократ, по мнению последних, и пользовался огромной популярностью в Греции. Но не кажется ли это слишком просто? Может быть, имеет смысл все-таки попытаться понять психологию Сократа и на ее основе излагать явления его популярности; не только популярности, которую принесла молва о чудачествах философа-простолюдина, а попробовать вдуматься в смысл его философии. Ведь Сократ был, в первую очередь, человеком со своими желаниями, вожделениями, мечтами и идеалами. Высокообразованная философская мысль, в отношении Сократа, уходит в необозримую даль, уводя нас от вопросов на какие пытался ответить Сократ, оставшиеся и в наши дни актуальными. Это вопросы о добре и зле, о справедливом и законном, прекрасном и безобразном, о добродетели и любви, о безумии и безрассудстве, о храбрости и трусости. Поэтому его речи производили неизгладимое впечатление на слушателей, наподобие того, какое воздействие оказывали и оказывают на нас песни Высоцкого и Цоя. Алкивиад в «Пире» говорит; «Когда я слушаю его (Сократа), сердце у меня бьется гораздо сильнее, чем у беснующихся корибантов, а из глаз моих от речей его льются слезы…Этот Марсий приводил меня часто в такое состояние, что мне казалось – нельзя больше жить так, как я живу…Да я и сейчас отлично знаю, что стоит лишь мне начать его слушать, как я не выдержу и впаду в такое же состояние». То, что античные источники называли знаменитой иронией Сократа, которая и осталась в памяти всего человечества, с другой стороны являлась процессом отысканием истины. Это была первая попытка в философии дать обоснование понятиям, которые были общеприняты и не нуждались в пояснениях. Т.е. данность в определении понятия вещи, по общепринятым канонам, и определяло понятие об этой вещи, но при ближайшем рассмотрении оказывалось, что никто не знает, что означает само по себе это понятие. Ибо проще всего определить как данность, что-либо непонятное, чем познать это непонятное. В этом и было кардинальное отличие Сократа от софистов; он пытался проникнуть по ту сторону познаваемости вещей, а может быть, и, сам находился на той стороне, пытаясь прояснить для самого себя реальность вещей, находящихся вне границ рассудочных абстракций.

Переходные периоды в истории человечества – это такое же подобие аффективных состояний отдельного субъекта в переходные периоды его жизни. Такие состояния, чаще всего, создают благодатную почву для появления гениев, потому что переходные периоды есть материнское лоно, в котором родилась даймониальная направленность энергии, принадлежащая, именно, в результате переходного характера своего проявления, одновременно, предыдущему и последующему времени. Если в отдельной личности встречаются мужское и женское начало, то в периодах развития жизни встречаются прошлое и будущее в настоящем; смерть одного периода, в то же самое время, является рождением нового периода. В субъективной же психологии человека рождение олицетворяет проявление гениальности, которая пробилась через толстый слой сознательно приобретенных, за определенный период жизни, привычек и привязанностей, влияющие на мировоззрение и представления человека; применительно же к эпохам бытия человеческого общества мы наблюдаем, рождение гениев, которые и осуществляют развитие общества и жизни, хотя и находятся по ту сторону объективного мира, даже находятся в оппозиции к нему, поэтому они и являются истинными вершителями эволюции жизни. Лосев так говорит; «…Сократ вообще есть фокус и пересечение самых разнообразных мировоззренческих тенденций, развившихся позднее, в эпоху эллинизма, и составляющих ее глубинное содержание. Философия Сократа, имевшего своим учеником Платона, обусловила не только мировой платонизм, но, поскольку учеником Платона в свою очередь был Аристотель, то в какой-то мере – и аристотелеизм. Учеником Сократа был также киник Антисфен, чья философия, переработанная в духе Гераклита, легла в основу стоицизма. Его же учеником был и гедонист Аристипп, философия которого, видоизмененная под учения Демокрита, обусловила собой эпикуреизм. Именно в платоновской Академии пифагорейство окончательно оформилось в виде научно-философской системы. От сократовско-платоновской диалектики и понятийного критицизма был только один шаг до скептической философии эпохи эллинизма. В результате углубления сократовско-платоновских идей, к которой присоединилось аристотелевское учение о мировом уме в дальнейшем возник неоплатонизм, мировая роль, которого общеизвестна». То есть мы видим как из целостной, имеющей мощные корни, сократовской философии, похожей на философию пессимизма, если смотреть на нее объективными глазами, выросло ветвистое дерево, которое принесло прекрасные плоды в виде философских мыслей, идей и учений; под тенью этого философского дерева размышляли о вечном множество мыслителей прошедших веков, и без сомнения это продолжится в веке грядущем, когда спадет диалектическая, с примесью софистики, пелена с глаз истинных философов нашей современности. В этом заключается главная функция даймониальной психической энергии, как высшей стадии проявления души. Конфуций так говорил: «Перед человеком к разуму три пути; путь размышления – это самый благородный путь; путь подражания – это самый легкий путь; путь личного опыта – это самый тяжелый путь». Сократ, судя по всему, шел к разуму путем размышления и путем личного опыта, т.е. самым благородным и тяжелым путем, ибо социальное общество, а вместе с ним, и люди его составляющие, идут путем подражания, т.е. самым легким путем. То, что пути таких людей как Сократ действительно тяжелы, показывает нам история; их травили ядами, сжигали на кострах, гноили в лагерях – и все это по одной простой причине; потому что не идут путем подражания всем остальным.

Что же касается России, то первым (насколько я могу судить) философом, который упомянул о типе людей с даймониальной психической энергией, был Чернышевский, видевший его проявления, например, в Сеченове; роль которого в развитии русской философии, физиологии и психологии колоссальна. Чернышевский в своем романе «Что делать?» (М. 1980 с.210), так пишет: «Недавно зародился у нас этот тип. Прежде были только отдельные личности, предвещавшие его; они были исключениями и, как исключения, чувствовали себя одинокими, бессильными и от этого бездействовали, или унывали, или экзальтировались, романтизировали, фантазировали…Он рожден временем, он знамение времени, и, сказать ли? – он исчезнет вместе с своим временем, недолгим временем. Его недавняя жизнь обречена быть и недолгою жизнью…и станут их проклинать, и они будут согнаны со сцены, ошиканные, страмимые. Так что же, шикайте и страмите, гоните и проклинайте, вы получили от них пользу, этого для них довольно, и под шумом шиканья, под громом проклятий они сойдут со сцены, гордые и скромные, суровые и добрые, как были…и с трудом будут понимать, как же это было время, когда он считался особенным типом, а не общею натурою всех людей?». А Бехтерев в своей речи, сказанной на торжественном акте Психоневрологического института в феврале 1916 года, говорил следующее: «С совершенствованием человеческой личности связан и тот божественный принцип, который обеспечивает существование добра на земле, проникающего жизнь в различных ее проявлениях и являющегося в высших своих формах венцом мирового прогресса. Вот почему можно не только верить и питать надежду, но и высказать убеждение, что мировой процесс, двигаясь по тому же пути, приведет, в конце концов, путем прогенерации человеческого рода к созданию того высшего в нравственном смысле человеческого существа — назовем его прогенеративом, — которое осуществит на земле царство любви и добра. Это случится через много веков, но случится непременно, ибо законы, управляющие жизнью вообще и жизнью человека в частности, столь же непреложны, как и законы, управляющие движением небесных светил».

Глава VI. О познании, самопознании и созерцании

Если я скажу, что жизнь человека – это процесс познания, то вряд ли такое мое утверждение будет ошибочным: ведь, как только человек рождается на свет, он сразу же приступает к познанию мира. В этом смысле и заключается определение жизни, как одна из форм объективного познания, то есть познание, по определению, объективно. К этому заключению я прихожу следующим образом: Для того, чтобы субъект имел возможность познавать ему необходим объект. Когда есть познаваемый объект, и этот объект находится в объективном мире, то такое познание объективно. Если же субъект познает самого себя, то это означает, что в его внутреннем мире таким же образом присутствует объект, в виде, например, чувственного образа, тогда и такое познание называют объективным, хотя оно от первого кардинально отличается и, в принципе, объективным, как таковым, быть не может. Следовательно, последнее больше похоже на субъективное познание, которому внешний объект не является необходимым, но, вместе с тем, невозможно предположить, чтобы некий внутренний образ человека сформировался без наличия во внешнем мире объекта. Поэтому, субъект и объект, в процессе познания неразрывно связаны, как единое целое, в котором форма познаваемого явления – объективна, а содержание его сущности – субъективно. И если, в таком случае, верно философское правило, которое гласит: вещи имеют название в соответствии со своей сущностью, то процесс познания есть явление субъективное, которое объективно проявляется в сознании индивидуума.

Диалектический материализм приписывает сознанию свойство отражения и выводит из этого отражательный характер процесса познания. Последнее, сегодня в философских кругах пользуется непререкаемым авторитетом, как один из образцов «дурной коммунистической наследственности». Ведь, что есть по своей сути отражение? Для того, чтобы увидеть отражение объекта необходимо, по определению, зеркало, в котором будет отражаться форма объекта, но, в котором абсолютно не отражается суть (содержание) этого самого объекта. Отсюда, вытекает следующий вопрос: Где находится это зеркало? Если, предположим, зеркало есть внешний объект, то в этом объекте субъект видит самого себя, свою форму, причем изображение его будет в перевернутом виде. Правая его сторона будет ему казаться левой, а левая – правой. В этом случае субъект полностью доверяется кажимости, упуская при этом реальность. В другом случае, зеркало находится в самом субъекте, в его сознании. Тогда, как он будет видеть самого себя? И каким образом, он определяет, тот факт, что его сознание есть зеркало? Судя по всему, вновь через другой объект, в котором, посредством двойного отражения, проявляется некий образ, опять же в перевернутом виде. То есть субъект постоянно вынужден себя представлять не реально: вернее сказать, представление субъекта о самом себе, в этих случаях, противоположно его естественной сущности, или ложно. Если убрать из этих отношений между субъектом и объектом внешний объект, то в сознании субъекта начнет отражаться его внутренний мир, то есть чувственные образы, или его душа. Согласно, теории Фрейда – это есть причина инверсии, которая, в свою очередь, есть причина психических патологий (душевных расстройств). Здесь, уже проявляется феномен страха перед одиночеством, как одна из форм нарушения познавательного процесса человека. Юнг в противоположность Фрейду так говорит: «Благоволение есть движение либидо вспять, по направлению к первобытному, и погружение в источник всех начал. Из этого возникает символ как образ начинающего прогрессивного движения, как объединяющий итог всех бессознательных факторов – «живой образ», как его называл Шиллер, образ божества, как показывает история».

Когда же речь идет о неодушевленных предметах, или вещах, тогда на лицо проявление «фантома коллекционера», который как бы свое внутреннее содержание ассимилирует с вещами и в них, в этих вещах, видит самого себя. Поэтому, в каждом объекте мира, заложен субъективный образ человека, который позволяет ему воспринимать вещи такими, какие они есть по своей сути, по своему содержанию, данному нам, собственно говоря, априори. Что позволяет субъекту выводить из явлений мира причинно-следственные связи во всем их бесконечно большом многообразии форм, ибо, независимо от того, признается наличие субъективной реальности или нет, она всецело руководит нашими действиями и поступками, абсолютно не нуждаясь в каком бы то ни было признании со стороны человека. Одностороннему объективному познанию, как отличительная черта психологии отдающего типа, характерно одно примечательное свойство – оно ошибочно и ведет всегда к заблуждениям. Это видно на таких примерах из истории, как явления халдейских астрологов, израильских пророков, персидских магов, греческих оракулов и перенявших их методы сегодняшних синоптиков и научных деятелей: ведь, то, что результаты их деятельности есть сплошная цепь заблуждений и ошибок ни для кого не является в настоящее время секретом. В таком познании «не на ошибках учатся» — как модно говорить, — а «ошибкам учат» – как правильно необходимо понимать. В «Дао» так говорится: «Кто всегда свободен от вожделений (субъективность), тот созерцает его сущность, кто постоянно вожделеет (объективность), тот видит его внешность».

Не маловажно здесь определить и социальное следствие, которое вытекает из сугубо объективного познания. Дело в том, что если задаться вопросом: каково отношение познающего субъекта к познаваемому объекту вообще? То неминуемо должно ответить – исключительно отрицательное. По одной простой причине: субъект в объекте видит свои индивидуальные свойства (наподобие того, как люди приписывают животным некие свои субъективные и моральные качества), которые оказываются абсолютно противоположными его сознательным представлениям о самом себе. По определению, такие представления всецело положительны; тогда в объекте он видит все отрицательное. Кстати говоря, это относится к отношениям субъекта к детям, родителям и близким родственникам больше, чем к посторонним людям, или просто знакомым. Не это ли есть причина, следствием которой стала гениальная фраза Юнга: что плохого мы видим в других, этим самым мы и являемся? Не сообразно ли с этим в Новом Завете (Мтф.10;35,36) Иисус говорит: «И враги человеку – домашние его?» В этой связи, необходимо привести один из древних примеров объективного познания жизни, о котором сообщает Геродот в «Полигимнии» (46): «В жизни, — отвечал Артабан Ксерксу, — мы испытываем еще нечто, внушающее больше сожаления, чем это. Ведь, несмотря на такую мимолетность жизни, все же никто не может в силу своей человеческой натуры быть счастлив. И не только среди этих людей, но и среди всех на свете нет никого, кому бы часто или хоть однажды не приходила в голову мысль, что лучше быть мертвым, чем жить. Невзгоды и телесные немощи ведь поражают и мучают нас так, что наша, пусть даже краткая, жизнь кажется нам слишком долгой. Поэтому смерть для человека – самое желанное избавление от жизненных невзгод. А божество, позволив человеку вкусить сладости жизни, оказывается при этом завистливым». Не про то ли божество, которое в нас самих, которое мы сами и есть, говорит Геродот? Эту делему и пытался разрешить в своих трудах гений Ницше, приписав при этом богу смертность, а человеку бессмертие. Вряд ли возможно это оспаривать сегодня, когда наша познавательная способность доносит до нашего разума одно единственное представление о «вечном», а именно: Бессмертие бога – это, вместе с тем, и вечное (бессмертное) страдание, печаль и всевозможные несчастья, которые преследует человека всегда, заставляя его постоянно думать о них и представлять себе мир, как самое скверное место во вселенском бытие вещей. Тогда, естественным образом, смертность в представлении о боге должна прерывать, вместе с этим, и страдания и несчастья человека, по определению: Ведь, в этом случае из познавательного процесса субъекта удаляется внешний объект, в лице бога, и последний неминуемо должен обратиться к самому себе, как бы интроспектировать в себя, и найти там продолжение своей жизни – в этом и состоит ницшеанское бессмертие человека! В этом и состоит возможность человеческого счастья вообще, а именно: найти бессмертие в самом себе! То бессмертие, которое аналогично тому, как после отсоединения электрического прибора от сети в нем еще некоторое время присутствует остаточное электричество, называемое «блуждающим током». Такой прибор – это человек физиологически, а «блуждающий ток» – человек психологически, или духовно. Следовательно, после биологической смерти человека, его духовная, или психическая составляющая, назову ее душой, по определению, должна еще «блуждать» некоторое время после смерти человека. И смысл всех человеческих стремлений должен заключатся в том, чтобы еще при жизни, априори (по Шопенгауэру, возможное – a priori; невозможное – a posteriori), познать будущее «блуждание» своей души. В этом познании, абстрагированном от общественных и социальных установок, человек познает истинное счастье, ибо он попадает в Царство Свободы, где единичное и целое воспроизводят в его сознании чувство сопричастности к вечному и великому, где нет места даже для любви – потому как она слишком слаба в сравнениях со свободой. Рембо так писал:

«…О горе! Он теперь твердит: «Мне все известно».

А сам и слеп и глух. Исчезли повсеместно

Все боги. Нет богов. Стал Человек царем,

Стал богом. Но любовь уже угасла в нем… [17]»

Сократ у Платона так говорит: «Значит быть рассудительным – это познавать себя. Следовательно, вглядываясь в божество, мы пользуемся этим прекраснейшим зеркалом и определяем человеческие качества в соответствии с добродетелью души: именно таким образом мы видим и познаем самих себя. И подобно тому, как зеркала бывают более ясными, чистыми и сверкающими, чем зеркало глаз, так и божество являет себя более блистательным и чистым, чем лучшая часть нашей души»..

Но в противоположность этим двум познавательным способностям мозга имеется еще одна функция познания – это чувственно-созерцательное познание, действующее на интуитивном уровне. В таком созерцании субъект абсолютно отрешившийся от всех земных забот, даже от своих собственных, погружается в состояние своего естества, опускаясь с волны эмоциональности в чувственное море, в котором воля, не прекращая свой путь, уносит туда, куда она стремится под действием потребности слепо действующей силы природы. Тогда рассудительность, утерявшая субъекта, в рассеянности обращается к разуму, и вместе они начинают отражать, как в зеркале, уже саму суть сущности человека. Он же, ничем не потревоженный, во всепоглощающем наслаждении, созерцает то, что ему преподносит чувственная интуиция: плоды этих подношений всегда гениальны. О чем прекрасно повествует Шопенгауэр: «Гениальность – это способность пребывать в чистом созерцании, теряться в нем и высвобождать познание, которое изначально существует только для служения воле, от этого служения, т.е. совершенно не принимать во внимание свой интерес, свое волнение, свои цели, временно полностью отказаться от своей личности и остаться только чистым познающим субъектом, ясным оком мира; и не на мгновение, а с таким постоянством и такой осмотрительностью, какие необходимы, чтобы постигнутое продуманно воспроизвести в искусстве, и «то, что преподносится в зыбком явлении, в устойчивой мысли навек закрепить [18]».

Глава VII. Диалектика афоризмов

1.

 

Разные люди на одну и ту же вещь смотрят по-разному, а на разные вещи они смотрят одинаково. Но когда они собираются в общество, то на одну и ту же вещь начинают смотреть одинаково, на разные же вещи, по-разному. Следовательно, общество всех людей делает одинаковыми.

2.

Все, кого волнует стремление выделится из толпы, считают себя индивидуальностями, при этом, однако, они забывают, что не все индивидуалисты те, кто стремится выделиться из толпы.

3.

Человека низкого умом удивляет то, что удивляет всех; в противоположность ему, человек высокого ума удивляется тому, что не удивляет никого. Поэтому, он удивляется в одиночестве.

4.

Наши желания – это наши возможности, тогда: 1) Только то, что становится действительным, было желаемым, и все действительное также необходимо (Диодор). 2) Желается многого, что никогда не становится действительным, ибо только необходимое становится действительным (Хриссип). 3) Если желание имеет необходимую причину, то такое желание есть следствие этой причины, которое становится действительным, ибо «каждое изменение имеет свою причину в другом, ему непосредственно предшествующем (Шопенгауэр)».

5.

Есть два сорта мужчин: одни умеют зарабатывать деньги, но не могут их тратить; другие умеют тратить, но не могут зарабатывать. Первых, женщины используют; вторых – любят, то есть позволяют использовать себя, ибо умение потратиться на женщину есть свойство мужской благородной натуры.

6.

Лидийский царь Крез для того, чтобы спасти свой народ от гнева персидского царя Кира, сказал последнему следующее: «Кир, заставь заниматься лидийских мужчин мелочной торговлей, и ты увидишь, как скоро они из мужей превратятся в женщин». Так стоит ли нам сегодня удивляться тому, что за последнее время психологические различия между мужчинами и женщинами все больше стираются?

7.

В древнем Вавилоне девушек замуж выдавали так: В один из назначенных дней на площади собирались все девушки на «выданье», и проводился аукцион. Сначала мужья покупали самых красивых из них, торгуясь между собой, кто больше за девушку заплатит. Все деньги оставались в казне аукциона. Продолжалось это до тех пор, пока за девушек больше никто не хотел платить, ибо оставались одни некрасивые. Далее происходило все наоборот. Из казны аукциона потенциальному мужу выплачивалась определенная сумма, то есть сумма за каждую оставшуюся девушку увеличивалась. Происходило это до тех пор, покуда всех девушек не разбирали мужья. Таким образом, красивые помогали уродливым выйти замуж. Теперь же красивые заботятся о себе сами, забывая про некрасивых. Поэтому некрасивые сами стремятся заработать денег, чтобы обеспечить свое замужество. Только они никак не могут примирится с тем, что деньги-то необходимо заплатить их потенциальному мужу – так и остаются сегодня безобразные женщины одинокими, но с деньгами.

8.

Человек, всегда хочет видеть то, что не видят другие. Но он даже не догадывается, что только этим и занимается всю свою жизнь.

9.

Когда человеку говорят: Увидь, белое – он хочет видеть черное; когда говорят: увидь, черное – он хочет видеть белое; когда говорят: увидь, черно-белое – тогда он не хочет видеть ничего. Когда же его спрашивают, чтобы он сам мечтал увидеть – он отвечает серое.

10.

Говорят, что истина – это то, что чуть-чуть не достает до крайностей. Тогда как найти истину в причинно-следственных связях? Ведь, если истина еще не следствие, то она есть причина, а если уже не причина – то следствие. Следовательно, истина – это еще не причина, и уже не следствие, то есть либо причина, либо следствие.

11.

Философ – это внимательный, в своей рассеянности, субъект; что и позволяет ему постоянно удивляться.

12.

Излюбленная отговорка мужчин: я не могу быть кем-то потому, что у меня есть жена и дети.

13.

Построенный дом на соседском участке всегда в глазах соседа имеет массу недостатков и изъянов по сравнению с собственным построенным домом, даже если последний и не начинался строиться.

14.

Москва, как говорят, самый читающий город в стране; но читает она то, что пишут в глубине России – в этих сношениях они обе и существуют.

15.

Самая великая иллюзия человека в России заключается в том, что он представляет себе власть большинства, не замечая при этом, что последнее относится лишь к десятой части этого самого большинства; наделенного властью, олигархического и прочего, меньшинства.

16.

Самое великое человеческое счастье – это борьба между любовью к ближнему и любовью к самому себе. Счастьем же она называется потому, что любовь к самому себе всегда и, безусловно, побеждает.

17.

Честный человек о себе должен говорить так: о самом себе я могу лишь сказать одно – меня всегда двое, и если тот, третий, о котором Вы говорите – это Я, то мы вдвоем по-своему с этим не согласимся, потому что всегда находимся не в ладах друг с другом.

18.

Жизнь человека подобна росту виноградной лозы, которая тянется к солнцу: Чтобы она стремилась вверх, а не стелилась по земле, ее по мере роста подвязывают к проволоке. В виноградном ряду таких ярусов четыре: самый первый снизу – это религиозная подвязка; второй – научная и образовательная; третий – творческая, или подвязка искусства; четвертый, самый высокий, который ближе всех к лучам солнца – философская подвязка, прочно удерживающая плоды виноградной лозы.

19.

Есть два сорта женщин: одни умеют зарабатывать деньги, но не могут любить; другие умеют любить, но не могут зарабатывать деньги. Первые похожи на мужиков; вторые – на женщин. Третьего, в этом случае, не дано.

20.

Мужчины по-разному смотрят на одну и ту же женщину, но на разных женщин они смотрят одинаково: одни видят у них только форму и довольствуются этим; другие же, пытаясь уловить под этой формой скрытое содержание, в скором времени, вовсе перестают на них смотреть, и становятся холостяками.

21.

Милосердный человек – это такой человек, который знает, что мило его сердцу; однако зачастую такому сердцу мило то, что другому приносит вред – то есть он мило сердится.

22.

Доброжелатель – это тот, который желает себе добра. Но как знать, что это именно добро, не зная что такое зло? Поэтому, желая себе добра, доброжелатель должен видеть зло, которое преследует другого.

23.

Сострадательный – это тот, который страдает вместе с другими: когда его страдания закончатся, он станет самым счастливым человеком, ибо будет созерцать страдания других (если, конечно, ему чужды угрызения совести).

24.

Сочувствующий – это тот, который чувствует то же самое, что и другой, который чувствует себя, по определению, плохо. Потому что, чувствующий себя хорошо в компаньонах не нуждается.

25.

Любить то, не зная что, лучше, чем любить то, зная, что это совсем не то.

26.

Персидский царь Ксеркс однажды так сказал лидийцу Пифию: «дух людей обитает в их ушах; если дух слышит что-либо благостное, то он наполняет тело радостью; услышав же противоположное, дух распаляется гневом». Следовательно, с людьми, у которых дух обитает в глазах, происходит все наоборот: если дух видит что-либо благостное, то распаляется гневом; увидев же противоположное (порочное и развратное) – наполняет тело радостью.

27.

«Жизнь – это борьба за выживание, преодоление препятствий, трудностей и невзгод, которые предстают перед человеком» — говорит большинство, закрывая глаза при этом на саму сущность такой борьбы, в коей, по определению, необходимо присутствие врага. Суть же борьбы прекрасно выразили коринфяне в своем обращении к афинянам: «И это произошло при таких обстоятельствах, когда люди в борьбе с врагом обычно безразличны ко всему кроме стремления к победе над ним. Действительно всякого помогающего им люди считают другом (будь он раньше даже недругом), и всякого, кто стоит на пути, — врагом (хотя бы он раньше и был другом), так как поглощенные интересами момента готовы пренебречь соображениями родства».

28.

Сущность общественного устройства состоит в том, чтобы каждый его член свое собственное горе стремился сделать также и горем другого. Поэтому, горя в нем с лихвой хватает на всех, и еще остается для тех, кто счастливо существует вдали от него.

29.

Женская хитрость, которая вводит мужчин в заблуждение, гласит: Каждая женщина по-своему красива. При этом забывается и то, что вместе с этим, каждая женщина должна быть и по-своему уродлива.

30.

Как только у мужчины появляется автомобиль и мобильный телефон, то, вместе с этим, у него сразу же появляется и жена. В случае с женщинами происходит все наоборот: как только у женщины появляется муж, то вместе с ним она приобретает и автомобиль и мобильный телефон. Парадоксально то, что последнее зачастую является причиной разводов.

31.

Пессимизм пессимиста – гениальность; оптимизм оптимиста – талантливость; оптимизм пессимиста – утопия; пессимизм оптимиста – абсурд. Первое – истинно, второе – ложно, третье – невозможно, четвертое – действительно.

32.

Если перед осознанием человеком необходимости находится наслаждение, а после ее осознания страх, то перед ощущением свободы, наоборот, пребывает страх, а после наслаждение, как явление, освобожденное от страха.

Глава VIII. О страхе, беспокойстве и неудовлетворенности

Посвятить отдельную главу для рассмотрения человеческого страха я решил, вот по какой, причине. Люди в обиходе часто употребляют такие выражения, как: я беспокоюсь о своем здоровье, о своих детях, об образовании и тому подобное. То есть за всеми вещами и явлениями, которые относятся непосредственно к субъекту, пребывает чувство страха и некоторое беспокойство. Тогда ошибочно было бы полагать, что страх является психологичным, и употреблять выражение типа: «Психология страха», есть также заблуждение. Ибо, по определению, страх — физиологичен. Это чувство, не отличающееся, по своей сути, от чувства голода и жажды. Стало быть, страх есть потребность человека, хотя и мешающая ему жить, но в то же самое время он необходимо присутствует в нем, как свойство его животной природы. Следовательно, когда физиологически проявляется чувство страха, психологически субъект представляет себе опасность, и начинает, как бы желать избежать этой опасности. Но оказывается, что в тот момент, когда субъект испытывает чувство страха, он не имеет абсолютно никаких желаний, а все его поступки обусловлены исключительно инстинктом самосохранения. Посему там, где есть страх, нет психологизма, ибо интенсивность чувства страха, или ужаса, весьма высока; что и нарушает процесс представляемости субъекта, и, в крайних случаях, последний теряет сознание, испугавшись чего-либо. Также физиологизм страха заметен во внешних проявлениях: у субъекта оттекает кровь от лица – оно становится мертвенно белым; губы и ногти синеют; сердце, вместе с этим, начинает интенсивно работать, потому, как понижается температура тела, и ему необходимо тепло. По этой же причине человек ощущает жжение в области грудной клетки (судя по всему, от нагрева сердца). Спазмами сводит желудок, ибо ему необходимо дополнительное питание для восстановления теряющейся энергии и при отсутствии питания – он вырабатывает питательные ингредиенты из самого себя. Слабеют ноги – в них проявляется дрожь от атрофии мышц, которые не могут работать в обычном режиме; человек опускается в полнейшую тишину, в которой слышатся только лишь мощные удары сердца. Все тело покрывается холодным потом: человек дрожит от страха, замирает от него и обливается холодным потом (разг). По поведению субъекта во время опасности можно судить о трех проявлениях страха в действиях. Собственно говоря, это само по себе действие, которое двойственно: Один вид действия – это действие, направленное от источника опасности (бегство) [19]; другой, наоборот, направлен на источник опасности (атака). В противовес действию, бездействие есть такое же проявление защитной реакции организма, но в этом случае страх принято называть – ужасом. Ужас, который повергает субъекта в полное бездействие, который сковывает все тело, не позволяя ему действовать. Приблизительно так соотносится психологическое к физиологическому в чувстве страха.

В главе первой (п.5) я привел цитату из Шопенгауэра, которая весьма поучительна для иллюстрации действия страха, на примере его влияния на белку. В какой-то степени, поведение человека, — если этот частный случай применить к общему, — есть полная его аналогия. Так же, как и грызун, человек радуется жизни, считает ее прекрасной, полной всего интересного и бесконечной, как вселенские эпохи. Он растит детей, следует определенным правилам и установкам, что-то чтит, принимает, а что-то отвергает и отрицает – этим добивается осмысленность бытия, замечу отдельно, что бытие человека вообще не имеет смысла. Но в какой-то момент времени человек вдруг замирает, подобно шопенгаурэвской белке, — заметно такое поведение субъекта в переходные периоды его жизни, которые сопровождаются депрессиями и прочими неудовлетворительными состояниями психики, — он начинает смутно ощущать, что нечто бессознательное для него пристально за ним наблюдает, как удав из дупла наблюдает за белкой. Некоторое время субъект находится в состоянии бездействия (замирает), но после некая сила (страх) неумолимо начинает притягивать человека к себе. И подобно белке, человек устремляется навстречу своему страху – своему удаву. Поэтому зачастую можно наблюдать то, что человек устремляется к тому, чего боится и, кстати говоря, в девяти случаях из десяти человек достигает самого страшного для себя и лишь в редких случаях – того, чего он желал. И не исключено правдивости тогда такое суждение, относящееся как один из примеров к тому, о чем я говорю: женщина, желающая жить в браке с мужчиной, по определению, должна бояться этого самого мужчины – то же верно и по отношению к некоторому (и не малому количеством) сорту мужчин. Этажом выше меня, меньше месяца тому назад, поселилась одна молодая пара, которая собиралась узаконить свои отношения после трех лет проживания в гражданском браке. Им обоим, в настоящий момент, по двадцать два года. Молодой человек любитель выпить, причем весьма страстный любитель; она же – только что закончила колледж и в настоящее время является домохозяйкой. Короче говоря, в один из дней ее самочувствие резко ухудшилось. Она вызвала «Скорую помощь» и обратилась ко мне за помощью побыть рядом с ней потому, что она ужасно боялась умереть, если останется в одиночестве. Муж, назовем его так, в это время находился на работе. Я говорю об этом вот к чему: Во-первых, как мне удалось у нее выяснить, такое состояние у нее проявляется всегда, перед тем, как ее муж приходит домой пьяный. Поэтому она постоянно, в таких случаях, звонит начальнику своего мужа, чтобы тот отпустил его с работы пораньше, так как у нее проблемы с сердцем. Но как мне кажется, это ее состояние и просьба отпустить супруга раньше с работы, вызваны ее страхом перед приходом пьяного мужа домой, который подталкивает ее к таким действиям в надежде на то, что муж, в таком случае, придет домой трезвый. Но, во-вторых, как я сказал выше, муж даже после этого приходил домой в состоянии еще худшем, чем он приходил обычно! И последнее, я не склонен, кому бы то ни было, давать советы, но ей тактично высказал свои опасения по поводу ее душевного состояния. На что получил лаконичный ответ: Я его не брошу, — сказала она мне, — потому что он меня любит, и я его люблю. Следовательно, заключаю я, – страх – это самое мощное бессознательное желание человека и он есть самая необходимая вещь, которая присутствует по ту сторону всех, наслаждающих нашу душу, вещей; посему он есть потребность человека. Ведь, в вышеприведенном случае, замечательно определяется самая мощная сцепка семейных отношений, ибо их союз, смею вас заверить, просуществует долгие лета, так как клей его, с одной стороны страх перед одиночеством, который порождает, с другой стороны, жалость к самому себе, наблюдаемую и созерцаемую через объект, так называемой, любви. Последний же слишком добр, чтобы отказаться от себялюбивых представлений о своем ничтожном могуществе и господстве над другим, где страх перед утерей такого зеркала есть тот стимул, руководящий всеми его стремлениями к семейной жизни. Любовь к ближнему, как оказывается, не такая уж и скверная вещь, коль замешана она на страхе перед этим самым ближним. А сам страх тогда и есть любовь к самому себе – то есть он еще может быть и любим!

Таким образом, четыре кита – четыре чувства, – на которых, как на фундаменте, вырастает психологическое древо желаний – это чувство голода, жажды, половое чувство и чувство страха; то есть все то, что в человеке потребляет. Сообразно с этим, возможно, утверждать, что действия человека, направленные во внешний мир, обусловлены необходимостью удовлетворения этих чувств. Так из чувства голода вытекает желание есть, которое может быть удовлетворено через внешний объект (еда); чувство жажды – это желание пить – следовательно, необходима вода; половое чувство – это сексуальное влечение, которое также удовлетворяется через объект противоположного пола. Но как проявляется страх в желаниях, и какими предметами внешнего мира его возможно удовлетворить? Абсолютное большинство людей удовлетворяют страх через постоянное потребление вещей объективного мира: больше вещей – больше желаний – больше неудовлетворенность. Следовательно, применительно к чувству страха, транскрипция его проявлений будет выглядеть так: чувство страха – это желание хотеть – значит, необходимо желание само по себе. Посему страх, или стыд, является и основой трех вышеперечисленных чувств, пребывая в каждом из них, как одно из свойств, которое в своей основе имеет инстинкты сохранения организма и, как следствие, продолжение рода. Поэтому пессимизм человеческого организма, в глубинной его фазе, есть то начало и тот конец, из которого все начинает быть и, в которое все возвратится. Ибо страдательная форма жизнедеятельности человека дана ему априори, потому как человеческое естество в своей сущности постоянно неудовлетворенно, беспокойно и всегда чего-то страшится. Ведь, что такое желание, как не род неудовлетворенности – если я желаю нечто, значит, это нечто мне необходимо и покуда я не приобрету его (удовлетворю желание), то мое состояние должно расцениваться, как неудовлетворительное. Если же удовлетворение моего желания непосредственно от меня не зависит, тогда я начинаю беспокоиться, и чем ближе в своих представлениях я склоняюсь в сторону понимания зависимости моего беспокойства от случая, тем более я беспокоюсь, и мое беспокойство переходит в страх – скорее всего, суеверный и религиозный. Последнее же, схоже больше с неразумием или безумием, то есть с бессознательностью. «Ничто не имеет такой силы над толпой, как суеверие, — говорит Квинт Курций Руф в «Истории Александра Македонского», — необузданная, жестокая, изменчивая, она под влиянием суеверия больше повинуется прорицателям [**], чем своим вождям». Тит Ливий в Первой книге своей «Истории от основания Рима», так пишет (п.19): «…а чтобы с избавлением от внешней опасности не развратились праздностью те, кого прежде обуздывал страх перед неприятелем и воинская строгость, он (Нума Помпилий [20]) решил вселить в них страх перед богами – действеннейшее средство для непросвещенной и, сообразно тем временам, грубой толпы. А поскольку сделать, чтоб страх этот вошел в их души, нельзя было иначе, как придумав какое-нибудь чудо». В освобождении человеческого общества от религиозного страха огромную роль сыграла наука и образование; за что мы ей должны быть безмерно благодарны. А именно за то, что она перевела большую часть общества из разряда непросвещенной толпы в разряд просвещенного социума, и открыла новую «постхристианскую» эпоху в жизни человечества, освобожденную от суеверий, предрассудков и чудачеств. Хотя, в последнее время, особенно в высокоразвитых странах, можно наблюдать новый всплеск интереса к истории возникновения Израильского государства.

Если, как исходит из вышеизложенного мною, чувства голода, жажды и половое чувство ориентированы вовне, то чувство страха ориентировано на само себя, следовательно, в самом себе оно имеет и причину и следствие. Поэтому любой переход из одного состояния организма, — будь то психическое или физиологическое состояние, — в другое противоположное непосредственно предшествующему состоянию, являют собою страх. Например, сытый, напитый, сексуально удовлетворенный субъект, по определению, должен быть счастлив жизнью, но, в противоположность этому утверждению, он желает еще чего-то большего. Желает же в субъекте всецело психическое, которое динамично по своей сути, находится в движении и, которое принято в психологии называть явлением. Следовательно, любому психическому явлению как изменению, в природе человека, противостоит страх перед этим самым изменением. Посему, страх есть функция разума; голод, жажда и половое влечение – это функции рассудка, где разум соотносится с рассудком подобно соотношению точки и тире в азбуке Морзе, в которой длительность тире равна трем точкам. Ведь, имеющий много, желающий еще большего, субъект ничем не отличается по психологическому состоянию от того, кто не имеет ничего, но который желает всего того, чего он не имеет. И тот и другой неудовлетворенны каждый по-своему, ибо желания их вечны и бесконечны – каждое удовлетворенное желание автоматически порождает следующее, которое должно быть удовлетворено и субъект, по этой причине, пребывает в состоянии долженствования перед самим собой. Значит, неудовлетворенность делает человека должным, беспокойство – ответственным, а страх – обязательным. Все это скрепляется понятиями дружба, социальность и общественность, в которых человек и освобождается от груза, давящих на него своих же бессознательных сил организма. Компенсацией же самому себе служат тогда психологические представления о честолюбии, самоопределении, возвышении и.т.д., которые выливаются в зависть, лицемерие и порочность, ибо страх, как чувство злое, злым себя и питает.

С другой стороны, страх как необходимое свойство человеческой природы, в свою очередь, и определяет эту самую необходимость – то есть всегда перед неким необходимым объективным событием в жизни человека, последним испытывается чувство страха – как я показал выше. Такое событие, естественным образом, представляемое в форме будущности, по определению, неизвестно. Следовательно, здесь говорится о страхе перед неизвестностью, которая, по Тертуллиану, необходима. Даже, если субъект испытывает страх перед событием, протекание которого ему известно, то все равно в глубине души будет ощущаться беспокойство, что, возможно, другое развитие этого события, которое неизвестно. Поэтому психологические категории (таковых около сотни [21]), описываемые психологами и определяемые ими как причины, абсолютно не имеют ценности в выявлении причин или закономерностей в действии страха. С таким же успехом, применяя богатую творческую фантазию, возможно, описать еще одну сотню мотивов, но пользы от этого для субъекта, который пребывает в постоянном беспокойстве, не на грош: ибо бихевиоризм в понимании страха несостоятелен по своей сути. Ведь можно перечислять все предметы чайного сервиза поодиночке, но проще назвать их одним понятием – чайный сервиз; потому как формы всех сервизов бесконечно множественны тогда, как все они все-таки сервизы. Отдельно замечу о дуализме Платона, который имеет дуальность объективного характера, где, применительно к нашему случаю, двойственность отображает с одной стороны чашку, а с другой – блюдце. Где здесь дуальность и на чем она зиждется, остается под большим вопросом. В этой же плоскости находится и марксовское учение о деньгах – вернее сказать, об отношении денег к вещам – на которых последний построил свою политэкономию; ведь, абсурдно мыслить то, что вещь и стодолларовая банкнота – это противоположные по своей сути объекты. Так как материальное имеет ценность материальную (стоимость), тогда как эфемерное (психическое) имеет ценность эфемерную; посему материальное не может иметь эфемерной ценности, а эфемерное – материальной. Товар – деньги – товар, и снова, по определению, товар и так далее до бесконечности. Это есть два, из великого множества, примеров психической односторонности в направленности энергии. Представим себе человека, стоящего на одном берегу реки, который, смотря на противоположный берег, представляет себе несметные сокровища, находящиеся там. Эти сокровища он ясно и отчетливо представляет, ибо они – по его убеждению — подобны тем, кои находятся на этом берегу. Только количественная категория их представляется человеку весьма большей, чем он имеет сейчас. В то же самое время, он не решается поплыть на тот берег, чтобы заполучить эти сокровища потому, что страх сковывает все его движения, и он принимается с новой силой приобретать то, что ему необходимо, не переплывая реку. Все, что он реально видит здесь и сейчас имеет для него безусловную ценность, которое он страстно вожделеет и желает. Следовательно, он удовлетворяется односторонностью, так как объективное множество вещей этого берега, есть все-таки вещи подобны самому берегу; ведь, невозможно искать пальмовые деревья на северном полюсе, или белых медведей — на экваторе. Сообразно с этим, человек обрекается на вечное недовольство тем, что он потребляет и тем, чего он желает. Если же он, преодолев свой страх, переплывет реку, то получит то, о чем раньше и не мог даже мечтать и желать, ибо оно было неизвестным, и оказывается тогда то, что он приобрел на другом берегу, ему и было необходимо. Посему, на том берегу, где человек находится постоянно, властвует случай, на другом, противоположном ему берегу, по определению, необходимость. То, что мы видим и понимаем – нам вожделеется, а то, чего мы страшимся и не понимаем – нам необходимо. Свобода же, как форма освобождения от страха, есть познание этих соотношений и первым делом должно быть точное определение берега, на котором находится человек. Но как бы то ни было, полной свободы человеку достичь не удастся никогда потому, что он обречен постоянно зависеть от своего тела – этого гроба для души, как называет его христианство. Само понятие свободы есть психологическая компенсация физиологической зависимости; потому как психическое и физиологическое противоположны друг другу: значит, и зависимы друг от друга и относительны друг друга. То есть в психическом мы представляем сущность, а в физиологическом – созерцаем существование: первая – это вечно изменяемая форма, вторая – неизменная материя, — как учит Шопенгауэр. Таким образом, каждому неудовлетворительному состоянию противостоит его удовлетворительная компенсация: чувству печали – эмоция радости, тоски – веселья и прочее. Поэтому-то эти состояния и не могут в человеке проявляться одновременно, так как изменение одного состояния в другое происходит последовательно, где предшествующее состояние есть причина последующего. Следовательно, внутренняя неудовлетворенность чувств или пессимизм, представляется субъекту как некое ощущение удовлетворения, но в будущем (оптимизм), где первое – априори, второе – апостериори. Также и наоборот: удовлетворенность чувств порождает неудовлетворительные ощущения. Часто я замечал у абсолютно удовлетворенных чувственно субъектов (благосостояние, сексуальное удовлетворение, устроенная личная жизнь и.т.д.) постоянное психическое недовольство: их выводят из себя банальные пустяки, на которые вообще мало кто, когда обращает внимание; они — нудны и тяжелы в общении – короче говоря, неудовлетворенны психически. Но как бы то ни было, наблюдаем мы здесь то, что и в первом и во втором случаях неудовлетворенность – это стимул к действию, целью которых служит некое представление, всецело оптимистичное — посему, только возможное, или будущее: тогда как в настоящем присутствует беспокойство, а о прошлом можно только лишь вспоминать – опять же в положительных тонах, — наподобие того, как поминают усопшего, о котором принято говорить только хорошо, — так и о прошлом представляется всегда хорошее. Зачастую можно услышать сетования о старых и прекрасных временах, которые были лучше сегодняшних, но, положа руку на сердце, стоит отметить, что тогда, когда прошлое было настоящим, оно было неудовлетворительно так же, как и настоящее сегодня. Следовательно, прошлое и будущее (бесконечное и абстрактное) — всегда хорошие, а настоящее (конкретное) — всегда плохое. С другой же стороны, если человек, по своей сути, является пессимистом, то его внешне удовлетворительное состояние указывает на отсутствие у него желаний: он как бы погружается в самого себя, извлекая оттуда полезные зерна для расы; ибо такой пессимизм, по определению, действительно есть некий путь спасения, которым пренебрегают лишь недалекие в умственном развитии люди – вернее сказать, в сознательном развитии (слишком умный субъект не есть личность, безусловно, сознательная, а, в большей мере, всего лишь умная). Яркий пример такого пессимизма Шопенгауэр. После его смерти между рукописями его было найдено написанное им еще в 1821 году, но в то время не напечатанное, посвящение памяти отца ко второму изданию его знаменитой книги «Мир как воля и представление». Вот это посвящение:

Артур Шопенгауэр

Посвящение отцу

«Благородный, благодетельный ум, которому я всецело обязан тем, чем я стал. Твоя попечительная предусмотрительность охраняла и лелеяла меня не только в течение всего беспомощного детства и опрометчивой юности моей, но и в зрелом возрасте, по настоящий день. Даровав мне жизнь, ты в то же время позаботился о том, чтобы твой сын в этом мире, каков он есть, имел все способы существовать и развиваться, а без этой твоей заботливости я сотни, раз оказался бы на краю погибели. В моем уме стремление к теоретическим исследованиям сущности бытия преобладало слишком решительно для того, чтобы я, ради обеспечения своей особы, мог, насилуя свой ум, предаться какой-нибудь иной деятельности и поставить себе задачею добывание хлеба насущного. По-видимому, именно в предвидении этого случая ты понял, что твой сын не способен ни пахать землю, ни тратить силы на механическое ремесло. Равным образом ты, гордый республиканец, понял, что сыну твоему чужд талант соперничать с ничтожеством и низостью или пресмыкаться перед чиновниками, меценатами и их советниками в тех видах, чтобы подло вымаливать себе кусок черного хлеба, или же, наконец, подлаживаясь к надутой посредственности, смиренно присоединяться к славословящей ее толпе писак и шарлатанов. Ты понял, что твоему сыну скорее свойственно вместе с почитаемым тобою Вольтером думать: «Так как нам дано лишь два дня жизни, то не стоит труда проводить их в ползании перед презренными плутами». Поэтому посвящаю тебе мое творение и шлю тебе, за пределы могилы, благодарность, которою обязан лишь тебе одному и никому иному. Тем, что силы, дарованные мне природою, я мог развить и употребить на то, к чему они были предназначены; тем, что, последовав прирожденному влечению, я мог без помех работать в то время, когда мне никто не оказывал содействия, — всем этим я обязан тебе, мой отец: твоей деятельности, твоему уму, твоей бережливости и заботливости о будущем. За это хвала тебе, мой благородный отец! Пусть же всякий, кто в моем творении найдет для себя радость, утешение и поучение, услышит твое имя и узнает, что если бы Генрих Флорис Шопенгауэр был не тем человеком, каким он был в действительности, то Артур Шопенгауэр успел бы сто раз погибнуть. Итак, да сделает моя благодарность то единственное, что в состоянии сделать для тебя я, которого ты создал: да разнесется имя твое так далеко, как только в состоянии будет разнестись мое имя».

А вот что писал Л.Н.Толстой в письме к А.А.Фету от 30 августа 1869 года: «Знаете ли, что было для меня настоящее лето? — Непристающий восторг перед Шопенгауэром и ряд духовных наслаждений, которых я никогда не испытывал. Я выписал все его сочинения, и читал, и читаю (прочел и Канта). И, верно, ни один студент в свой курс не учился так много и столь много не узнал, как я в нынешнее лето. Не знаю, переменю ли я когда мнение, но теперь я уверен, что Шопенгауэр — гениальнейший из людей. Вы говорите, что он так себе, кое-что писал о философских предметах. Как кое-что? Это весь мир в невероятно ясном и красивом отражении. Я начал переводить его. Не возьметесь ли и вы за перевод его? Мы бы издали вместе. Читая его, мне непостижимо, каким образом может оставаться его имя неизвестным? Объяснение только одно — то самое, которое он так часто повторяет,- что кроме идиотов на свете почти никого нет…»

Итак, человек рождается всецело с желанием наслаждаться – это его единственное желание, которое он имеет: насладить свои душу, тело, ум и дух. Трудно себе представить субъекта, который желает насладить то, что его субъективно не касается, то есть нечто объективное; поэтому существование (existentia) его потребительское еще и потому, что чувственно ему всегда что-либо необходимо. Даже, если мы отбросим все ненужное и лишнее из всего того, что человек потребляет, то все равно чувства голода, жажды, секса в нем закреплены и пребывают вечно, порождая собою посредствам страха и стыда такие чувства, как печаль, тоска, скука, которые, переходя в ощущения, трансформируются в желания освободиться от последних, толкая при этом субъекта к действиям направленным вовне для потребления, ему необходимого. В случаях с физиологическими необходимостями человеческого организма дело обстоит предельно просто потому что, будучи неудовлетворенными, они повышают свою силу интенсивности до весьма мощных проявлений: они как бы «смывают» или «поглощают» эмоции и напрямую руководят действиями человека. Ведь, часто мы слышим от людей выражения типа: «Я боюсь своих чувств», «Страсть меня сжигает изнутри». Последнее действительно верно – ибо страсть пугает человека, который носит ее в себе самом. Сообразно с вышесказанным, можно сделать следующий вывод: человек, как предмет объективного мира, есть потребительская часть этого мира, тогда остальная часть мира, не относящаяся к человеческому роду, должна иметь, по определению, отдающее и активное свойство. Следовательно, действия человека вовне – то есть те действия, которые направляют энергию человека в объективный мир – и энергия самого по себе объективного мира подобны, по сути, друг другу; поэтому по причине отсутствия взаимообмена между собою, они «сшибаются» в лобовом столкновении аналогично тому, как сталкиваются два автомобиля, едущих по одной и той же полосе движения, но навстречу друг другу – в противоположные стороны. Значит, человек по доброй воле своей всегда вступает в борьбу с объективным миром, которая выражается в том, что субъект хочет вырвать у мира то, что тот ему и так отдает («Бог дает», — говорят в народе). Но то, что отдает мир, оказывается человеку ненужным, ибо последний должен, или обязан, это взять сам, и берет то, в чем у него нет никакой необходимости. Хотя, на самом низком проявлении этих взаимоотношений, наблюдается всеобщая практичность: ведь, человек, когда желает есть идет работать, чтобы (я утрирую) после поесть, а не идет в поле искать хлеб. Когда же вор идет воровать кусок хлеба он также меньше всего думает о тюрьме, в которую попадает, ибо представляет себе будущее удовлетворение: возможность же попасть в тюрьму заменяется понятием «пронесет». Посему, отдающий тип людей всегда находится в борьбе с внешним миром и эта борьба, судя по всему, ему необходима, наверное потому, что все наслаждающее тело и душу, в скором времени, забывается, а все то, что повергает последние в состояния аффектов, страха, трудностей, проблем и прочего остаются в памяти навсегда – то есть запоминаются. Такой субъект всегда ничтожное свое действо превратит в грандиозную драму с трагическим финалом, — конечно же, в психологическом смысле, — ведь, например, литературная гипербола в своей творческой допустимости имеет априори какую-то причину: скорее всего, эта причина есть исключительно психическое свойство допускающего ее. У Фукидида во второй книге его «Истории» (53) описывается протекание эпидемии чумы в Афинах, которая унесла множество жизней. Примечательно, в этой связи, посмотреть как страх перед смертью изменял поведение людей: «И вообще с появлением чумы в Афинах все больше начало распространяться беззаконие. Поступки, которые раньше совершались лишь тайком, теперь творились с бесстыдной откровенностью. Действительно, на глазах внезапно менялась судьба людей: можно было видеть, как умирали богатые и как люди, прежде ничего не имевшие, сразу же завладевали всем их добром. Поэтому все ринулись к чувственным наслаждениям, полагая что и жизнь и богатство одинаково преходящи…Наслаждение и все, что как-то могло служить ему, считалось само по себе уже полезным и прекрасным…Ведь гораздо более тяжкий приговор судьбы уже висел над головой, и пока он еще не свершился, человек, естественно, желал по крайней мере как-то насладиться жизнью». Таким вот образом, страх перед смертью порождает волю к жизни, к наслаждениям и власти. Увидев, это в большом, на примере афинской чумы, возможно, наблюдать такое же и в наше современное время, но в меньшем объеме, а именно: как внутренняя неудовлетворенность, или всегдашнее беспокойство о своей собственной жизни, — вернее сказать, о ее никчемности в субъективном представлении, — толкает индивидуумов на путь искания больших наслаждений, ни чураясь совершать преступления, аморальные поступки, и в своем стремлении абсолютно забывать то, что он представляет собою человека. Но даже это не может никого остановить, ибо субъект, только лишь отдаленно (по внешнему виду) напоминающий человеческое существо, всецело находится во власти животного, извращенного им же, инстинкта. Следовательно, наслаждение само по себе есть представляемое средство освобождения от больших или меньших проявлений страха. С другой же стороны, получается, что сфера психического и сознательного, в которой пребывают желания и наслаждения, полностью руководят действиями человека, его физиологизмом. То есть, дух влияет на тело, или психическое влияет на физиологическое: тогда, психическое и сознательное, проявляя себя в таких ничтожных и дурных деяниях, — не обязательно, в связи с рассмотренной выше эпидемией чумы, а в обширном смысле следования путем наслаждений, — ничем не отличает себя от безнравственности животного. Но животное же бессознательно – это факт. И я, если честно, также не могу объяснить этот феномен природы; посему, продолжу далее свое изложение.

Вопреки установившемуся мнению о том, что пессимизм – это нечто отрицательное, я утверждаю безусловную истинность в его возможности быть спасательным кругом человеку, который тонет в бушующем море жизни. Но, в то же самое время, я отрицаю применительно, например, к философии Ницше или творчеству Рембо, обозначения пессимизма потому, что истинный пессимизм пребывает в экзистенции человека, в котором последний только и может ощутить чувство подлинной свободы. Тогда как, Ницше и Рембо – это плоды иррационального вдохновения, которые пытаются обосновать пессимизм разумом. Здесь, больше проявляется обреченность, в неведении пути и потеря смысла существования, который, увы, еще глубже того, что возможно осознавать. В этом я вижу гениальность Ницше, который, жертвуя чувством, отдался всецело разуму, то есть осуществил бунт против свободы против экзистенции; наглядно показав нам всю прелесть женского творящего разума, пытавшегося найти свободу в действии (воля к власти), или сущности, которые есть, по Шопенгауэру, Царство Необходимости. Таким образом, учение пессимизма, в глубинной своей сущности, дает возможность индивидууму освободиться от всех своих обязанностей, ответственностей и долженствований, которые опутывают его жесткими цепями, наподобие того, как спрут опутывает своими щупальцами жертву. И в то же самое время, необходимо признать тот факт, что пессимизм, как природа человека, не совсем тот пессимизм, который представляем человеком в отношении объективного мира, ибо пессимизм к миру – это оптимизм к самому себе: тогда как пессимизм к самому себе есть, наоборот, оптимизм к миру. Здесь, мне на память приходит выражение Ницше, в котором он сетует на то, что человечество, каким-то не умопостигаемым способом, когда научилось выражать свои переживания в словах и закреплять их в понятиях, перевернуло «с ног на голову» истинную сущность вещей. То есть, может быть, зло, которое мы себе представляем как общепринятое и безусловное совсем и не зло вовсе, а добро – не есть добро? Даль и Ожегов, когда составляли свои толковые словари русского языка, не сообразно ли со своими субъективными внутрипсихическими переживаниями толковали русские слова? Если это не так, то почему тогда получается так, что ценности одного есть отрицательные ценности другого – как говорил Юнг? Неужели, в таком случае, смысл человеческого существования заключается в том, чтобы на свой манер перевернуть все общепринятое и социально установленное в целях, хотя бы, познания того, что лежит за пределами суетного и малозначащего? Как смогло быть возможным на земле, чтобы пессимизм наполнял человека радостью оттого, что в его основе заложена возможность свободы: и как получилось, что оптимизм, наоборот, повергает человека в печаль, ибо в его основе пребывает зависимость от необходимости? Единственное, можно сказать определенно, это то, что в объективном мире все пребывает одновременно, — то есть, в один и тот же момент времени, в мире существует, как добро, так и зло; как рождение, так и смерть, день и ночь, и прочее. Но в конкретных представлениях субъекта – эти состояния последовательно сменяют друг друга. В силу этого можно предположить, что психическое субъекта наполняется некими представлениями о настоящем состоянии, и до тех пор покуда оно не наполнится, последующее состояние не наступит. Когда же оно наполнится неким содержанием, тогда представляемость субъекта перейдет в другое состояние. Но человек может созерцать, как наполняется водой стакан и определять по внешним проявлениям его наполняемость, а как ему определить, что нечто эфемерное внутри него самого наполнилось, или вот-вот должно наполнится?

И последнее: Заканчивая эту главу, я подумал вот о чем. Что означает выражение, «У страха глаза велики». Опросив всех кого возможно из моих родственников и друзей, я выяснил, что понимается это выражение следующим образом: В момент опасности – то есть тогда, когда человек страшится чего-либо – у него от ужаса расширяются глаза. Поэтому, так и говорят. Сейчас же в «Полигимнии» Геродота в Книге седьмой (п.125) я прочел следующее: «…на вьючных верблюдов с продовольствием напали львы. Ночью львы спускались из логовищ. Они не трогали, однако, ни вьючных животных, ни людей, а нападали только на верблюдов. Удивляюсь, что за причина заставила львов оставлять в покое всех прочих животных и набрасываться лишь на верблюдов: львы ведь не видали прежде этих животных и не пробовали [их мяса]». А и действительно, почему львы нападали именно на верблюдов? Если допустить, что львы, испытывая чувство голода, вместе с этим испытывают и страх, — или по какой-либо другой причине они чувствовали опасность, — то естественный страх толкал их в сторону большого объекта. Аналогично тому, как «моська лает на слона». Не в этом ли смысле необходимо понимать вышеприведенное выражение, а именно: У страха глаза велики потому, что в малом он видит огромное и к огромному его влечет.

Глава IX. Об ограниченности горизонта мышления и о субъективном в объективном

Мышление человека ограничивается, с одной стороны, абстрактной формой, как сущность деятельности рассудка, с другой стороны, конкретным содержанием, как явлением разума. Первый мыслит конец бесконечного ряда, второй начало этого бесконечного ряда. Но сам по себе бесконечный ряд состоит из бесконечного множества форм объективного мира (абстракций) и бесконечной цепи последовательных событий и явлений исторического развития этого самого мира (конкретно). Следовательно, каждая объективная форма неорганической природы имеет своим содержанием некую субъективную идею, которая соотносится с представлениями человека по поводу самой формы: к историческому же событию рассудком примысливается форма, в которой происходило это событие. Таким образом, мышление, ограничивая вещи и их проявления в неких рамках, конструирует нечто сознательно целое, позволяющее человеку производить верные суждения о мире, в котором он существует. Тогда преобладание одной направленности мышления над другой, создает односторонность в развитии индивидуума, где угнетенная функция, бессознательно для индивидуума, ограничивает, — в противоположность общепринятому мнению о том, что ограничивается мышление преобладающей функцией, — способность производить суждения.

Возьмем, к примеру, астрологию. Астрологический Зодиак – это звездный пояс, называемый «животным», в пределах которого пролегает видимый путь Солнца. Представляет собой он большой круг эклиптики, который начинается в точке весеннего равноденствия и возвращается к ней через двенадцать месяцев. Делится Зодиак на двенадцать равных секторов, каждый из которых имеет свое название, характеризующее сугубо индивидуальным вибрационным влиянием. Каждый такой сектор на зодиакальном поясе, через центр которого проходит годичный путь Солнца, называется знаками Зодиака. Разделены они на четыре равные группы, называемые зодиакальным триплицитетом, соответствующие стихиям огня, воды, земли и воздуха, которые символизируются четырьмя образами: Бык, Лев, Орел (Скорпион) и Человек (Водолей). В астрологии последние принадлежат кругу чувств, которые соотносятся разуму. По Шопенгауэру, «совершенно чистое познание разума существует только в четырех законах: тождества, противоречия, исключения третьего и закон достаточного основания». В свою очередь Кант различает: 1) представление; 2) предмет представления; 3) вещь в себе. Первое – чувственность, второе – рассудок, который примысливается 12 категориями, третье находится по ту сторону познаваемости (в философии Шопенгауэра это третье (вещь в себе) познаваемо, как воля). Таким образом, объединив философии Шопенгауэра и Канта, получаем полное соответствие со структурой астрологии, а именно: четыре астрологических триплицитета, указывающих на разум, который познается через четыре закона Шопенгауэра, к которым примысливаются двенадцать Кантовских категорий рассудка, соответствующие двенадцати знакам Зодиака. И таких подобий мы можем найти множество: четыре Евангелия Нового Завета и двенадцать апостолов Христа: «Двенадцать стульев» Ильфа и Петрова, и «Золотой теленок» с Остапом и его тремя сотоварищами: двенадцать теорем Эвклида, «Четвероякий корень достаточного основания» Шопенгауэра и прочее. Следовательно, мышление человека, в соответствии со своей направленностью психической энергии, создает суждения в сугубо индивидуальных рамках, но сообразно с вышеизложенным. «Разум женственен, — говорит Шопенгауэр, — и может отдавать только восприняв». То есть рассудок представляет разуму информацию, из которой последний, сообразно четырем вышесказанным законам синтезирует некую идею, передает ее рассудку, который вновь примысливает к ней новую форму, посредствам своих 12 категориям мышления, рождая при этом нечто достойное восприятия другими – либо по форме, либо по содержанию, что не имеет, в принципе, огромной важности для воспринимающего. Гениальная теория или философема, а, равно как, и научное открытие становятся таковыми, если в них не утеряна ни та, ни другая сторона. Гениальное же творение в творчестве или искусстве, называют таковым, если идея (содержание) творения было извлечено из чувственного мира посредствам интуитивного созерцания самого себя, и оформлено в некую объективную форму (картину, стихотворение, литературное сочинение и.т.д.), соответствующую содержанию. В этом заложен смысл всего гениального – в двойственности человеческого естества, то есть эта двойственность должна присутствовать в гении от рождения.

Другой объект древности, который согласуется с моими рассуждениями, Сфинкс. Он состоит из человеческой головы, львиных когтей, тела быка и орлиных крыльев, которые соответствуют астрологическим Водолею, Льву, Тельцу и Скорпиону. По приданию древних, которое говорит, что решением загадки, предложенной Сфинксом Эдипу, было слово «человек», в нашем случае это «Homo sapiens» (человек разумный). Древние считали, что формула, выражающая этот великий символ, гласит: Знать, Сметь, Хотеть, Молчать. Бык означал флегматичную натуру, работу и материальное тело; Лев – сангвиническую натуру, смелость и жизнь; Орел – меланхолическую, интуицию и нервную силу. Наконец ангел – венец человеческого совершенства (Водолей) – холерическую натуру, волю и разум. Образно он символизировался так: Ноги человеческого существа схватывают быка. Руки держат льва за гриву головы. Головные члены, челюсти, удерживают орла за цепь, охватывающую его шею. Крылья ангела – воля – со своей стороны окружают всю эту группу, обнимая все животные побуждения, составляющие бессознательную часть человека. Сравнивали также сфинкса с символическими атрибутами четырех евангелистов, изображенных на пьедестале, так как у большей части египетских сфинксов крылья, или заменяющие их символы, помещены по сторонам головы – то есть воля находится в головном мозгу, откуда происходят сознательные волевые действия.

Вернемся теперь к категориям разума и рассудка, о которых я говорил чуть выше для того, чтобы свести их в таблицу, которая объяснит, как субъективное переходит в объективное.

Субъективные законы познания разумаОбъективные категории предметного представления рассудкаРезультат объединения
1ТождествоКачествоСущностьСодержание

 

Количество
2Противоречия (отрицания)КоличествоЯвлениеФорма

 

Качество
3Исключение третьегоСлучайностьДействительностьСледствие

 

Необходимость
4Закон достаточного основанияНеобходимостьВозможностьПричинность

 

Случайность

Итак, что говорит нам эта таблица: если рассмотреть тождество, то становится понятным следующее: тождество вещей по качеству, содержанию, сущности – есть количество. Количественные противоречия вещей приводят их к качеству. Исключение случайности есть необходимость, и достаточное основание необходимости есть случайность. Таким вот образом, взаимодействуют эти две категории. Комбинируя эти категории можно составлять любые логические цепи умозаключений, опять же, в соответствии со способностями каждого отдельного индивидуума. Например: 1. Качественные вещи по своей сущности есть содержание тождества этих вещей. 2. Количество явлений – это форма противоречия. 3. Необходимость возможности является причиной закона достаточного основания. 4. Явление форм порождает количество противоречий и.т.д.

Другой пример. Египетская пирамида. По поводу египетских пирамид написано сотни тысяч книг. Они все пересчитаны и в локтях и в метрах и в световых днях. Выяснили, даже, что в определенной точке внутри пирамиды, где пересекаются воображаемые лучи, кусок мяса – если его туда поместить – долгое время не портится и.т.д., и.т.п. То есть этот склеп, или гробница, фараона, коей являются египетские пирамиды, наполняется все большим субъективным содержанием огромного множества толкователей и, наверное, бездельников. Ведь, сама по себе пирамида, например Хеопса, безусловна была построена по требованию самого Хеопса, который считал себя богом на земле. Поэтому, его субъективное величие, которое свойственно ему было от рождения и, которое ни на секунду за всю его жизнь не давало ему повода усомниться в своей божественности, хотело в потусторонней жизни иметь роскошное жилье с достатком достойным его величественного сана. Следовательно, исходя из его величественного желания, возвели в голой пустыне это великое сооружение, а рядом с ним установили сфинкса. Форма же пирамиды, состоящая из четырех треугольников, указывает нам на способность мышления древних, где четыре треугольника аналогичны тому, что я описал чуть выше. Такие же пирамиды встречаются и в Южной Америки. Возрастом они, практически, одинаковы. Различие же имеют только в том, что южно-американские пирамиды имеют наверху площадку, где вождь племени совершал жертвоприношения. После которых впадал в неистовый экстаз от чувства сопричастности с божественным. Далее: Если мы, например, положим символ христианский религии крест на землю и за то место, где скреплены две перекладины (горизонтальная и вертикальная), воображаемо поднимем ее вверх, оставляя при этом четыре конечные точки как основания, то получим точную уменьшенную копию египетской пирамиды. В последней погребено тело фараона Хеопса, а на кресте распято тело Христа. По поводу египетского искусства Платон в «Законах» так говорит (II, 656 е): «И верно, если ты внимательно посмотришь, то найдешь, что произведения живописи или ваяния там десять тысяч лет назад, — «десять тысяч» не для красного словца, а в действительности – ничуть не прекраснее и не безобразнее нынешних творений, потому что и те и другие выполнены при помощи одного и того же искусства». Или следует заметить – одной и той же субъективной способностью разума.

Далее: Если мы посмотрим на крест и, образно очертим его периметр, то получим подобие квадрата, внутри которого проведены две перпендикулярных друг другу черты. То же самое мы увидим, если сверху, из самолета, посмотрим на пирамиду – она также будет иметь форму квадрата; с той лишь несущественной разницей, в которой линии внутри квадрата идут из углов, по диагонали, но все же перпендикулярно друг другу. И первое, и второе тождественно по своей сути логическому квадрату, или квадрату противоположностей, Михаила Пселла (11в), который служит в качестве мнемического приема для запоминания отношений между четырьмя основными видами суждений аристотелевской логики. Посему, как пирамида Хеопса, так и христианский крест, исходя, например, из моего субъективного представления, которое, судя по всему символично, мне ведают следующее: Человеку уже в этой жизни нужно прожить загробную, потустороннюю, жизнь; низвести последнюю в ничто, чтоб это ничто в ясном покое сознания проявилось первой ступенью – ступенью рождения нового человека – наподобие того, как появляется на свет ребенок: с чистым, незамутненным, не мыслящим, истинным, — и в высшей степени действенным, — сознанием, наполнение которого новым содержанием приносит несказанное наслаждение, счастье и благодать. Шопенгауэр так говорит: «В духе кантовской философии ему (Декартовскому аналитическому суждению, «Cogito ergo sum» [22]) можно противопоставить следующее; cogito ergo est – т.е. какими я мыслю в вещах известные отношения (математические), такими они и должны быть во всяком опыте». То есть Шопенгауэр говорит, что если убрать из опыта все наши субъективные представления о пирамидах и кресте, то они вовсе перестанут существовать, т.е. их бы просто-напросто не было в природе. Но если такое правило применить ко мне индивидуально тогда, безусловно, они останутся тем, что они сами по себе есть вне зависимости от моего отношения к ним. Следовательно, любое мое представление о вещах – это мое субъективное представление, которое объективируется только лишь в математических отношениях к этим вещам. В таком случае, если убрать из бытия самого человека вообще, тогда, вместе с ним и исчезают все математические отношения и, как следствие этого, вещи как они нам представляются: и сам мир, какой он сейчас имеется, не существовал бы вообще. Шопенгауэр раскрывает свое противопоставление этих двух аналитических суждений утверждением «как в малом, так и в большом». К чему следует добавить древнюю аксиому: «Nihil est in intelectu, quod prius non fuerit in sensu [23]». То есть идеи возникают благодаря чувствам, и ощущения являются единственным источником познания. Исходя из этого становится понятным, каким образом то, что было в моих чувствах (в малом) объективировалось в вещах мира (в большом). Значит, другой индивидуум подобный мне субъективно, аналогичным, со мною, образом будет представлять себе сущность вещей объективного мира с разницей лишь в сознательном развитии мышления, которое позволяет чувственные идеи облекать в соответствующую им форму. Сегодняшнее заблуждение просвещенного человечества (необходимо отметить, что плохо просвещенного) о том, что каждый индивидуум имеет свой индивидуальный тоннель реальности, вышесказанное мной полностью опровергает. И указывает на то, что тоннель этот — тоннель не реальности, а иллюзии реальности, в котором пребывает большинство «индивидуалистов», не желающих видеть истинную суть вещей. Последняя указывает на коллективное их подобие, в котором «тоннель реальности» — это представляемое одиночество и уединение: это бегство от самое себя, от общественного, от реального в иллюзорное, эфемерное – следовательно, и психическое. Ведь, как говорил Ленин по поводу, например, революционной ситуации: «Низы не хотят, а верхи не могут жить по-старому». Фраза, как видно, всецело объективна и абстрактна; ибо кто есть низы, и верхи остается под вопросом. То есть общество, по Ленину, делится на «низы» и «верхи», в котором, надо полагать, отдельно взятый индивид принадлежит либо одним, либо другим. В то же самое время, необходимо определять самого Ленина как субъекта. Тогда субъективно им вышесказанное должно звучать так: «Я не хочу жить по-старому потому, что хочу жить лучше, чем жил и живу, но те, кто живет лучше меня, не смогут мне в этом помочь, следовательно, они виновны в том, что я постоянно неудовлетворен своею жизнью». Подобные ему объекты, в таком случае, прекрасно поняли его субъективно, собрались в разношерстное стадо, которое стало грабежами и разбоями устраивать свою личную жизнь, что и продолжается до сих пор. Я оставлю, до времени, в покое «теоретика идиотизма» и перейду к рассмотрению другой категории субъективной реальности, времени.

Итак, как учит Шопенгауэр, время есть всецело внутренне чувство человека. Когда мне говорят, что сейчас времени 24 часа я понимаю, что это полночь; если 12 – то полдень. Таким же образом, я понимаю, что в одно и тоже время на земле одновременно существует, но в разных местах, и ночь и день: для меня же, как субъекта, эти состояния последовательно сменяют друг друга. Поэтому, например, мое желание спать, не зависит оттого, посмотрел я на часы или нет – оно необходимо наступает в то время, которое чувствует организм. Мне знакома масса людей, которые просыпаются утром в одно и тоже время не зависимо оттого, в котором часу они легли спать. Также есть масса людей, которые ложатся спать в определенное время, и способные проснуться в любое необходимое время без помощи будильника. Часто мы замечаем, что человек, который кого-либо или что-либо ждет, постоянно смотрит на часы: или когда одному из общающихся между собой людей, это общение скучно, то он поступает аналогичным образом. Сообразно со сказанным выше, человек в своих чувствах имеет «чувствительные биологические часы»: Они все время, безостановочно идут вперед с каждой секундой, с каждой минутой, с каждым мгновением, оставляя в прошлом все то, что мы познаем сейчас и теперь, ибо «Теперь», — как говорит Шопенгауэр, — не имеет длительности, точка не имеет протяженности, а атом не имеет реальности. Эти часы подобны песочным часам, которые были перевернуты фактом нашего рождения, и единственным свойством, которым они обладают, является постоянное уменьшение количества песка, указывающее на количество прошедшего времени. Трудно сказать на сегодняшний момент, чего более принесло человечеству объективирование субъективного чувства времени в числах, вреда или пользы; ведь, постоянно созерцать несущиеся стрелки часов вперед и понимать, что назад они никогда не пойдут – не есть ли трагедия чувства. Постоянно представлять себе свою жизнь, отмеренную отрезком в 70, или 100, лет такую ничтожно короткую по сравнению с тысячелетиями, которые живет человечество – не есть ли драма жизни, на которую обречен человек? Не это ли заставляет человека спешить объять необъятное и насладиться всем тем, чем он никогда и ни при каких условиях не насладится? Таким образом, утверждая, что время есть субъективное внутреннее чувство человека, и, заменяя в таблице Шопенгауэра понятие «Время» понятием «Чувство», мы можем уразуметь, как последнее соотносится с пространством и материей; поэтому отправляю вас к сочинению Шопенгауэра «Мир как воля и представление. Дополнения». (табл. «Praedicabilia a priori». Гл. IV.).

Самое яркое выражение чувство времени находит в музыке, посредствам которой через звук непосредственно чувственному созерцанию передается чистый субъективный образ восприятия. Любое изменение композитором временных интервалов при сочинении музыкального произведения оказывают внушительное воздействие на слушателей. Таким талантом обладал Веберн, о котором сообщают: «Звук для него – в своем конкретном высотном, тембровом звучании – нечто живое, одушевленное. Он ввел новые параметры времени в музыке. Причем осуществлял это настолько произвольно, что иногда ошибался в определении временной протяженности своего произведения: ему казалось будто оно должно длиться дольше, нежели то было на самом деле. Так в процессе сочинения в 1943 году Второй кантаты Веберн писал: «Продолжительность – полчаса». Закончив партитуру, тщательно проставив метроном, композитор отметил: «Длительность шестнадцать минут». Однако ее реальное звучание длится не более двенадцати минут. Эта психологическая ошибка, вероятно, объясняется содержательной насыщенностью каждого звучащего мгновения музыки, что нарушает – не только у Веберна, но и у слушателей! – представление о привычном отсчете времени [24]». Там же: Крженек пишет о музыке Веберна: «Более захваченная человеческой трагедией, чем тайнами природы, веберновская музыка становится сложнее по фактуре, более подвижной и еще более конденсированной».

Глава X. О привычках, привязанностях и зависимостях

Самое глубинное ядро человеческого естества, которое посредствам тела человека через его психологизм, добивается удовлетворения своих потребностей – есть «общее чувствилище» инстинкта. Воля к инстинктам – это то единственное и истинное, с чем человек обречен вести борьбу всю свою короткую жизнь. Рождаясь вместе с человеком, они сразу же берут управление человеком в свои руки и управляют им аналогично тому, как человек управляет механическим роботом при помощи пульта дистанционного управления. Но человек, в противоположность животному, рожден для борьбы со своими инстинктами; в этом, или в стремлении к этой борьбе, заключается смысл его бытия вообще. Франкл считал, что отличительным признаком человеческого является его воля к смыслу, ведь животным несвойственно искать смысл своего существования. Также он создал и разрабатывал особую технику лечения – «техника парадоксальной интенции», — которая основывалась на принципе «от противного»; где поощрялись невропатические проявления пациента, подкреплялись его опасения, тем самым, достигался положительный результат – то есть «клин клином вышибают» или болезнь лечат болезнью. Таким же образом, алкоголики похмеляются водкой, а наркоманы «снимаются с ломки» дозой наркотика и другое. Все вышеперечисленное свойственно патологическим состояниям, но справедливо и для обыденной жизни только в меньшей степени интенсивности проявлений. Хотя, например, в «синдроме игрока» (зависимость от игр в казино, одноруких бандитов, карт и прочего) четко прослеживаются симптомы психического расстройства человека, которые я сейчас же рассмотрю.

В общем смысле понимания привычка, привязанность и зависимость подразделяются следующим образом: привычка – это то, из чего состоит человек психически, «привычка – вторая натура» говорят в народе, и как он по обыкновению поступает в том или ином случае. Привязанность говорит о том, что человек к чему-либо привязан (к детям, семье, работе и.т.д.). Зависимость – это то, отчего человек зависит (от алкоголя, наркотиков и прочего). Следовательно, человек сообразно своим привычкам склонен или быть зависимым отчего либо или иметь сильную привязанность к кому-нибудь. Значит, человек от неодушевленных предметов зависит, а к одушевленным – привязывается; человек не может зависеть от другого человека, не испытывая при этом к последнему привязанности, и наоборот; человек не может привязаться к неодушевленному предмету, если не испытывает зависимости от него. Такую зависимость он может испытать, если наполнит предмет своим субъективным содержанием, тогда объективируемое его содержание в предмете ассимилирует себя с человеком – в этом и заключается смысл зависимости от игры в карты или «однорукого бандита», ибо, с другой стороны, это привязанность к своему субъективному содержанию. С алкоголем и наркотиками наоборот; человек зависит от них, от их потребления – под их воздействием человек в самом себе видит целый мир, от которого он бессознательно зависит. В их проявлениях нужно отметить следующее: в привязанностях присутствует момент потребности отдать, что соответствует отдающему типу людей и, по определению, указывает на наличие в его природе возможности игровой привязанности (синдром игрока), в котором необходимо отдать, проиграть, испытать горечь поражения и.т.д. Алкогольная и наркотическая зависимость предполагает в человеке наличие функции потреблять, т.е. потребительский тип людей склонен, в большей мере, потреблять алкоголь и употреблять наркотики [***]. Сексуальное влечение, которое я рассмотрю отдельно, есть привязанность. Следовательно, привязанности – есть род психологической зависимости, а зависимость – это тип физиологической привязанности. Поэтому посталкогольное и постнаркотическое состояния сопровождаются болевыми ощущениями (ломка или похмелье). В некоторых, и не малых, случаях эти состояния приводят больных к летальному исходу, сумасшествию, умопомрачению и прочего. Отсюда, и трудность в лечении этих заболеваний; ведь, если направленность энергии, например, алкоголика не определена, то психологическое лечение потребительского алкоголика не дает абсолютно никакого результата – о чем говорил Юнг. Тем более, что, по мнению Зейгарник, психически человек в состоянии вылечить себя сам, но физиологически, думаю я, вряд ли.

Итак, рассмотрим подробнее «синдром игрока».

  1. Игрок знает, что вероятность выигрыша мала, но возможность выигрыша всегда присутствует.
  2. То, что имеется у игрока (деньги и прочее) обесценивается.
  3. Игра – это страсть.
  4. «Если стать, как мрамор холодный, не имея азарта, возможно, выиграть миллион» — говорил Достоевский. Следовательно, нужно стать другим, не таким, что человек есть на самом деле.

Этих четыре пункта вполне достаточно для того, чтобы очертить причины, толкающие человека на путь самоуничтожения. Обычно, страсть к карточной игре свойственна людям с математическим складом ума, которые любят считать, взвешивать, просчитывать варианты, составлять вероятности выигрышей, комбинировать – то есть в этом они находят некий род ментального наслаждения. Мы же должны вернуться назад, и представить себе человека, как субъекта вообще. Чуть выше я уже говорил, что действиями человека руководит инстинкт. Инстинкт – это то, что постоянно потребляет, и после потребления какое-то время испытывает наслаждение и удовлетворение; вместе с ним наслаждается и тело человека и его психика. Наслаждение его происходит от наполнения чувств неким содержанием; от меры наполняемости зависит мера наслаждения. Но как бы интенсивно инстинктивное чувство не наполнялось, оно всегда имеет свойство опустошаться (уменьшаться); ведь, впрок насытиться нельзя. От этого процесса, в котором при уменьшении содержания в геометрической прогрессии растет и чувство неудовлетворенности от недостатка этого самого содержания (бессодержательность). Последнее, трансформируясь в форму энергии желания, переходит в психику субъекта, где примысливаемая математическими отношениями рассудка, обращается в объективный мир, для удовлетворения своих потребностей. Теперь, субъект имеет представление о том, что он должен бороться за свое существование; преодолевать трудности, препятствия, проблемы – он должен, обязан и ответственен за свое существование. Все ценности для него существуют только в объективном мире, туда он и стремится, начиная свою борьбу, утверждая, вместе с Дидро, Лениным, Энгельсом и прочими, что общая чувствительность свойственна объективной реальности. Последняя оптимистично отражается в его сознании, и он, на этой вдохновляющей его ноте, усаживается за карточный стол или за «однорукого бандита». Математический мозг его, наслаждающийся зрительными восприятиями чисел, света, крутящимися барабанами, начинает рационально считать и высчитывать, абсолютно забывая о том, что в природе человека есть нечто глубинное, которое должно быть удовлетворено. Тогда, это его бессознательное чувство, также бессознательно для него самого наполняет постепенно своим содержанием объективную реальность – в нашем случае автомат «однорукий бандит». Содержание это, по определению, пессимистично, но является его собственной бессознательной проекцией, с которой он разговаривает, советуется и которую ненавидит – вот эта ненависть и есть его злой рок: Ибо оптимистичное отдающее психическое либидо, крича как шопенгауэровская белка, атакует пессимистичную инстинктивную потребительскую энергию, того же самого, удава – в чьей утробе они оба ассимилируются. То есть перед субъектом во весь рост стал его же собственный инстинкт, его страх, от которого он все время убегал. Попытка, по привычке бороться с ним ни к чему не приводит, потому что он пассивен – это, в большей мере, и страшит субъекта. Он представляет себе, что если сейчас перестанет действовать активно, то это нечто тогда начнет активизироваться – последнее пугает, и он продолжает биться со своей собственной тенью. По поводу чего Кант в «Критике практического разума» в главе третьей части первой «О мотивах чистого практического разума» говорит так: «Действительно в том, что мы высоко ценим, но чего (сознавая собственные слабости) боимся, благоговейный страх благодаря большей легкости удовлетворять его превращается в привязанность». Поэтому и швыряет он в лицо своему субъективному содержанию все, что у него есть потому, что для себя ничего не жалко. Если человек в состоянии познать то, что находится по ту сторону игрального автомата, тогда есть шанс освободиться от этой привязанности; если же для него все-таки остается первичной окружающая его реальность, то вряд ли. И последнее; в страдающем этим симптомом пребывает потребность отдать. И в основе этой болезни лежит желание ей болеть, чтобы возбудить жалость к самому себе – он проигрывает, плачет, и его жалеют. То есть, резюмирую, если человек по своей сути является отдающим типом, посредствам проигрышей в казино он удовлетворяет свою потребность отдать то, чего у него в избытке и в чем он видит безусловную ценность. Оборотную сторону этого явления, возможно, наблюдать в людях, которые со всей страстью отдаются благотворительной деятельности; например, Рокфеллер. Таким образом, «синдром игрока» функционирует на уровне психической ментальной привязанности, которая доставляет ему интеллектуальное удовольствие от процесса его взаимодействия с волей, выраженной в форме либидо, стремящегося вовне. Бехтерев по этому поводу так говорит: «Да и во всякой азартной игре, в игре в тотализатор, в орлянку, в карты и т. п. значительная роль выпадает на долю увлечения, которое поддерживается и развивается в той или другой мере своеобразным микробом психической заразы, известном под названием внушения и взаимовнушения. Вероятно, немного найдется лиц из числа игроков, которые, не смотря на всю свою сдержанность, не ощутили бы на себе действие этого микроба, с которым благоразумие часто борется безуспешно и должно уступить свои права, хотя бы временно, этому ненасытному микробу, обыкновенно подкрадывающемуся к человеку тихо и незаметно [25]».

Алкогольная и наркотическая зависимости в корне отличается от игровой привязанности тем, что воля здесь, как физиологическая функция инстинкта, воздействует на человека непосредственно, с целью преодоления психических рефлексов головного мозга, препятствующих действию, посредствам возбуждающих ее мощь средств, коими являются алкоголь и наркотики. Яркий пример тому доказательство, алкоголизм Высоцкого, в котором потребительская воля певца, миную ограничительные барьеры интеллекта, изливалась в его песнях вовне, непосредственно влияя на слушателей своим интуитивно пессимистическим характером содержания, популярность которого в народе общеизвестна. Таким образом, в любого рода зависимости, проявляется изменение на противоположное течение или психической или волевой энергии: такие выражения как, «что у пьяного на языке, то у трезвого на уме», либо «трезвый – человек, как человек, а выпьет – дурак дураком», употребляемые в народе, как нельзя лучше обосновывают вышесказанное. Ведь, действительно, активный и общительный человек под воздействием алкоголя и наркотиков становится пассивным и менее общительным – «тихий пьяница»; другой же, пассивный и малообщительный, становится буйным или веселым, или разговорчивым. Ламетри так говорит: «Присмотримся к человеку, который желает бодрствовать, но которому дали опиум. Приятные ощущения, доставляемые ему этим божественным средством, влекут его ко сну, и воля его меняется настолько, что душа вынуждена хотеть спать [26]». Посему алкоголь усиливает энергию человека, которая способна устремится к тому, что ей необходимо; ибо человеку всегда необходимо то, чего у него нет, а то чего у него нет, есть то, что находится в противоположной стороне от его естественной сущности. В этом и состоит опасность алкоголизма, а именно: для воли – это самый легкий и простой способ удовлетворять свою природную необходимость, поэтому и бытует мнение о том, что алкоголик или наркоман абсолютно счастливые люди, ибо их потребности – минимальны: все, что необходимо им для полного счастья – это употребить алкоголь или наркотик. А отсюда уже и вытекает тот факт, что обыкновенный человек бессознательно всегда зависит от необходимости, которая проявляется тогда, когда начинается действие: необходимость в Operari, — как утверждал Шопенгауэр, — а свобода в Esse, то есть, в сущности. По поводу необходимости Аристотель так говорит: «В самом деле, насилие называется необходимостью; поэтому оно и тягостно, как и Эвен говорит: «Коль вещь необходима, в тягость нам она». И принуждение также есть некоторого рода необходимость, как сказано и у Софокла: «Принуждение заставляет это свершить». И верно полагают, что необходимость неумолима, ибо она идет наперекор движению, происходящему по собственному решению и по здравому размышлению [27]». Следовательно, употреблять алкоголь, наркотики, играть в карты – это последним необходимо, но называть их вредными привычками нельзя, потому что такое утверждение приводит нас к тому, чтобы назвать алкоголиков, наркоманов и игроков – счастливыми людьми. «Если бы я имел безрассудство еще верить в счастье, я бы искал его в привычке» — говорил Шатобриан, а у Пушкина так сказано: «Привычка свыше нам дана: Замена счастию она». Таким образом, привычка – это Esse (сущность), а вредная привычка – Operari (необходимость). Ленинский спинозизм [28], наверное, и есть такая вредная привычка – отмечу отдельно.

В обширном смысле слова, любая деятельность человека, обусловленная внутренней или внешней необходимостью, суть зависимость от этой самой деятельности, которая посредствам опыта становится привычкой; ведь, употребление алкоголя долгое время и двадцатипятилетняя трудовая деятельность, или любая другая деятельность автоматически приводят человека к зависимости от последних. Когда же деятельность, по каким бы то ни было причинам, прерывается (пенсия по старости и.т.п.) человек, как наркоман в состоянии ломки, испытывает физические страдания от ее недостатка. Прекрасно такое состояние в отношении Юнга описала Аниэла Яффе в предисловии к его автобиографии «Воспоминания, сновидения, размышления» (Минск. Харвест. 2003.): «Я чувствую – говорит Юнг – необходимость записать ранние воспоминания, и, если не занимаюсь этим хотя бы день, у меня немедленно возникают неприятные физические симптомы. Стоит же мне сесть за работу, они исчезают, и я ощущаю в голове полную ясность». Здесь, мы видим привязанность гения к своим творениям и его прочную зависимость от своей врожденной внутренней гениальности, которая направляет его движение в обратную от всего общественного сторону. А кто может утверждать, что алкоголизм, наркомания или другие дурные порочные зависимости являются общественно-угодными проявлениями человеческой личности? Никто. Ибо последние есть следствия внешней социальной необходимости – посему ей и противоположны.

Глава XI. О метафизики брачных отношений

Самое трудное предприятие для человека, я думаю, размышлять над темой, о которой написаны миллионы книг и еще больше существует мнений, коих не пропечатано нигде, ибо они остаются terra incognita для посторонних. Также невозможно помыслить и существование хотя бы одного человека на земле, не задумывающегося над этими вопросами, которые Эмпедокл назвал началами. Ведь, как много человеку приносит радости, наслаждения, страданий и печали – это всепоглощающая страсть любви, в аффектах которой рушились империи, великие полководцы теряли головы, а простой люд доводил себя до суицида. Но, воспетая художниками во всех ее страданиях и униженная философами во всех ее прелестях, она вечно и непоколебимо пребывает в человеческом мире, достойная того, чтобы о ней размышлять в поисках счастья – если оно, конечно, существует. Всепоглощающая страсть, предшествующая супружеству, или рациональный и прагматичный подход ко всему интимному, следующий после супружества: вот две стези взаимоотношений, которые проходит каждый, кто вступал на этот скользкий путь постоянного неудовлетворения, который каким-то не умопостигаемым образом стал необходимым человеку с тех давних времен, коих с высоты, или глубины, настоящего времени уже невозможно созерцать. Потому что себялюбие и эгоизм в брачных отношениях есть то, рациональное зерно, из которого вырастает супружеское дерево, основанное на субъективной любви своих же наслаждений в объекте своего вожделения, — исходя из утверждения Сеченова: «Любя женщину, человек любит в ней, собственно говоря, свои наслаждения; но, объективируя их, он считает все причины своего наслаждения находящимися в этой женщине, и таким образом в его сознании, рядом с представлением о себе, стоит сияющими всякими красотами образ женщины. Он должен любить ее больше себя, потому что в свой идеал я никогда не внесу из собственных страстных ощущений те, которые для меня неприятны. В любимую женщину вложена только лучшая сторона моего наслаждения [29]».

Итак, любовь – это то, что с одной стороны наполняет человека, с другой же стороны – опустошает. В зависимости от того, кто в сущности своей человек, он и будет испытывать либо счастье от наполнения его естества любовью, либо печаль по причине его опустошения – такого человека мы называем потребительским типом. Того же, кто испытывает счастье от опустошения своего естества, и печаль от наполняемости, — мы называем отдающим типом. Такое различение типов является, я надеюсь, очевидным и не стоящим отдельных пояснений. Следовательно, если два этих типа сосуществуют вместе, то они, по определению, до времени, испытывают счастье от такого взаимообмена, то есть они необходимы друг другу, ибо в их взаимодействии определяется интерференция – то есть, сгущение одной энергии накладывается на разряжение другой, что приводит к эффекту «тихого счастья». Посему, противоположные энергии, вполне счастливо уживаются вместе, ибо становятся зависимыми друг от друга – что мы прояснили в предыдущей главе. Последние, верно и в следующем отношении: невозможно себе помыслить того, чтобы бык испытывал сексуальное влечение к свинье – это для животных противоестественно, но то, что противоестественно животным должно быть естественным для человека, ибо для животных естественно сношатся, не скрываясь от посторонних глаз; человеку же необходима интимная обстановка. Следовательно, сексуальное психическое влечение к противоположному энергетическому полюсу есть, то благожелательное явление, которое, с одной стороны, отличает человека от животного, с другой стороны, опять же в отличие от последнего, позволяет найти некое подобие личного счастья. Но достичь этого, оказывается на деле, бывает нелегко, ибо животный инстинкт (мощное половое чувство) устремляет человека к подобному себе объекту и этот путь для него есть самый легкий путь. Самый же верный аргумент в пользу этого моего утверждения, заключается в том, что родство людей в биоэнергетическом плане, независимо от пола индивидуума, четко проявляется в зоофилии, гомосексуализме и лесбиянстве. Ибо, будучи явлениями противоестественными для человека, — следовательно, называться должны животными, — являют миру то многообразие порочных и развратных соитий, пред которыми даже природа в ужасе от этих видений сходит с ума, или теряет разум. Фрейд утверждал, что гомосексуализм имеет причину в женской составляющей в мужчине, а лесбиянство наоборот. Я же говорю, и впоследствии это докажу, что причина гомосексуализма, — вернее сказать, предрасположенность к нему, — состоит в обратном, в отсутствии женских качеств в мужчине; равно как и в женщине – то есть, если в женщине пребывает мужской дух, она вполне возможно может стать и лесбиянкой или на худой конец, — феминисткой. С другой же стороны, большее количество лесбиянок являются потребительским типом, ибо тяготение их ко всему мужскому, их интимные мечтания о том, чтобы быть мужчинами, происходит от того, что последний тип женщин не имеет в своей природе мужских качеств. Следовательно, причины сексуальных извращений необходимо искать в односторонности психической направленности энергии, конкретно взятого, субъекта. В более обширном смысле, отдающая направленность нервно-психического либидо, в извращенном виде, есть причина и гомосексуализма, и лесбиянства, и педофилии, которые рассматривать следует как психические патологии наравне, кстати говоря, и с религиозностью – о чем я буду говорить в другом месте.

Далее: Если «мужчина в мужчине» вступает в интимные сношения с «женщиной в женщине», то происходит их одновременная ассимиляция, и подобное явление будет соответствовать библейскому выражению: «И прилепится к жене своей, и будут два одною плотью; так что они уже не двое, но одна плоть» (Мк.10; 8), то есть в их отношениях образуется целое, к которому стремится все живое в природе; следовательно, такая любовь – объединяет. (Мк. 10; 9) «Итак, что Бог сочетал, того человек да не разлучает». «Так, видно, нравится самой Венере; зло шутя, она соединяет тех, кто так несхож ни внешне, ни душою» (Гораций). Но если свои представления о человеке противоположного пола складывается исключительно по его внешнему виду, то есть представление имеет вид: «Женщина – это…и прочее» или «Мужчина – это…и тому подобное», то такое представление, стало быть, ошибочно: Ибо есть масса женщин, которые хотят быть Наполеонами, — например Хакамада, которая, скорее всего, не знает, что Наполеон сказал госпоже де Сталь следующее: «mulier teceat in politicis! [30]». И есть масса мужчин, которые вообще не имеют никакого желания быть Наполеонами. Вот это заблуждение и создает возможность животной воле устремиться к себе подобной сущности, между которыми, в скором времени, разворачиваются боевые действия за обладание телом объекта, причем борьба эта носит двухсторонний характер, пока кто-либо не сложит оружие, или не убежит. Но всякая борьба – это сущность животного мира (борьба за выживание, по Дарвину, как форма естественного отбора), инстинкта и чувств, то есть, страсть и адреналин. Лечить ее психологическими методами, — а тем более, методами Фрейда, — бесполезное занятие – это все равно, что уговаривать злую собаку не кусаться. В этой связи интересно проанализировать «Случай Анны О», — под этим названием в историю психоанализа вошла история лечения Брейером пациентки Берты Паппенхайм, которая потеряла отца, что вызвало у нее появление паралича, нарушение кожной чувствительности, речевых и зрительных расстройств. Брейер лечил ее с помощью гипноза, но меньше чем через 2 года прервал курс, потому что девушка – со слов самого Брейера – стала испытывать к врачу влечение, привязалась и постоянно испытывала в нем потребность. Он был встревожен сексуальными фантазиями пациентки, кроме того, это вызвало ревность жены Брейера. По этой причине он был вынужден прервать лечение и уехать в Венецию на несколько месяцев. Итак, что нам ведает этот пример: Во-первых, в силу того, что Брейер производил лечение пациентки гипнозом, то есть воздействовал на нее зрительной энергией, и еще по другим причинам, которые укажу в третьей книге, он соответствует отдающему типу людей. Во-вторых, его пациентка, имела патологические расстройства в области речи, зрения и кожной чувствительности, то есть в той ее части, где у нее имелся недостаток, в психической энергии: следовательно, она была потребительским типом, которой недоставало отдающей энергии. В-третьих, этот недостаток, компенсировал ей Брейер. В-четвертых, жена Брейера почувствовала, со своей стороны, такой же недостаток, ибо отдающее либидо Брейера раздвоилось, и последней его стало не хватать. В-пятых, не пациентка имела к Брейеру влечение, а сам Брейер почувствовал в себе это влечение, ибо пациентка с жадностью впитывала в себя все либидо, которое на нее изливал врач, что и вынудило его прервать все сношения с пациенткой и уехать из страны. Посему: О процессах, которые происходили в Брейере, говорит сам Брейер, перенося свои умозаключения на пациентку, что я указал в первой главе. Он пришел к выводу, что суть этого явления заключается в неправильном распределении психической энергии: она оттесняется от возможности переработки, обычно происходящей в сознании, и направляется на патологический путь (судя по всему, пациентки). Юнговское «что плохого мы видим в других, тем мы и являемся», как нельзя лучше, растолковывает нам определение, данное Брейером, и плюс к этому, указывает на пример вредоносного влияния всякой односторонности (необходимо отметить, что односторонность есть качество, которое дается человеку от рождения). Хотя, следует признать тот факт, что две односторонности, взаимодействуя друг с другом, бессознательно оформляют некое целое образование, которое, употребляя психологический язык, можно уподобить взаимоотношениям невротика и параноика (если таковые отношения существуют). Невротик облегчает себя тем, что воспринимает в свое эго возможно большую часть внешнего мира и делает ее предметом бессознательных фантазий; тогда как, параноик вытесняет из своего эго все движения воли, вызывающие неудовольствие. Таким образом, невротик воспринимает то, что параноик вытесняет, и каждый удовлетворен по-своему потому, что на время ими чувствуется облегчение. То же, что касается, так называемой, интерференцией во взаимоотношениях между людьми, в которой сочетаются две противоположности, оказывается, по определению, не создает того, что принято называть трансцендентной функцией, так как эти противоположности, компенсируя друг друга, удовлетворяются тем, что имеют, достигая при этом некоторого счастливого идеала совместного существования, о котором говорит в проповеди во втором послании к египтянам Климент Александрийский: «Когда двое станут одним, снаружи и изнутри, а мужчина и женщина не будут ни мужчиной, ни женщиной». Один момент, здесь, все-таки так и останется не разрешенным полностью: Кто в этом случае проживает свою собственную жизнь, а кто чужую? Или оба таких субъекта не проживают своих собственных жизней, ибо у каждого у них в бессознательном находится противоположный ему пол? Ведь, если мужчина не есть мужчина – он есть женщина, по тексту Климента, хотя и бессознательно. Но, по Фрейду, бессознательное – это и есть сексуальное либидо, которое всегда и все время хочет: судя по всему, желает быть женщиной. Что мы и наблюдаем сегодня в объективной реальности: мужчины становятся женщинами, а женщины – мужчинами.

Если же сексуальное либидо имеет единственное свойство – хотеть, то, согласно философии Шопенгауэра, последнее есть воля, но согласно настоящему изложению – сексуальное влечение есть следствие воли; следовательно, оно психологично, как таковое. Посему, нам нужно определить психологизм желаний как множественность, а саму волю противопоставить этому психологизму как единичность. Выглядеть подобное будет так: Психологизм утверждает, что по выражению современного американского исследователя, одного из ведущих специалистов в области генетики поведения, Роберта Пломина, каждый из нас есть уникальный генетический эксперимент, который никогда больше не повторится. Ученые подсчитали, что число возможных сочетаний генов человека составляет примерно 3.1047, тогда как число живших на Земле людей за всю историю человечества имеет порядок около 1011, что на десятки порядков меньше. Поэтому практически на земном шаре никогда не было, нет, и не может быть двух людей с одинаковым набором генов. Даже вероятность того, что дети одних и тех же родителей (не считая, конечно, монозиготных близнецов) будут иметь одинаковый набор генов, равняется одному шансу на 64 триллиона возможностей. Так что каждый из нас генетически уникален. Единая же воля говорит так: она предполагает возможность одновременного бытия одного и того же существа в различных местах и во всей полноте на каждом отдельном месте. Не имеет смысла оспаривать два этих противопоставления, ибо они верны, каждый по-своему: Первый – когда утверждает о генетической наследственности, должен признать тот факт, что его определения относятся к внешнему виду индивидуума, к его форме, что вытекает из всего моего изложения: второй же полюс, определяет содержание этой формы, то есть указывает на метафизичность подобия людей, которая зависит от влияния на индивидуума окружающей среды. Таким образом, субъект, который утверждает свою неповторимость и уникальность, должен ответить на следующие вопросы: Как и по каким причинам люди сходятся между собой, разделяют свои взгляды на определенные вещи, добиваются совместно одинаковых целей и повторяют пути, по которым до них прошагала уже масса народа? Почему, субъект, желающий сношений с массой объектов противоположного пола, желающий практически каждого такого, которого видит, оказывается, имеет сношения только с одним объектом, и эмпирически возможно наблюдать обратное явление: желающий одного, или вовсе ничего не желающий индивидуум, имеет многое? Когда же такой индивидуум возьмется отвечать на эти вопросы, я бы хотел, со своей стороны, напомнить ему три психологических закона. Первый – что плохого мы видим в других, тем самым мы и являемся. Второй – ценности одного есть отрицательные ценности другого. Третий – представление (мнение) для себя, всегда положительно, а мнение о других – всегда отрицательно. По этому поводу Бехтерев так писал: «При этом мы понимаем не одну только биологическую наследственность, которая преемственно передает из поколения в поколение внешние формы человеческой личности и ее внутреннюю организацию в смысле биохимических процессов, отражающуюся на человеческом темпераменте и его характере, но и тот процесс, который мы обозначаем именем социальной наследственности и благодаря которому из рода в род передаются все приобретения жизненного опыта предшествующих поколений».

Если представить взаимодействие энергий математически, то есть, применяя при этом метод по аналогии, о котором Кант говорил так: «Такое познание есть познание по аналогии, что не означает, как обычно понимают это слово, несовершенного сходства двух вещей, а означает совершенное сходство двух отношений между совершенно несходными вещами [31]» (такими отношениями в нашем случае являются отношения между двумя несходными вещами – мужчины и женщины), мы получим следующее: Воля, как пассивное женское начало потребительской энергии, в соответствии с традициями нумерологии, Египетского Таро, пифагореизма, кабалы и воззрениям Аристотеля, определяется четными числами: Сознание, как активное мужское начало отдающего либидо, соответственно, определяется нечетными числами. Таким образом, схем их взаимодействия может быть всего три: 1) нечетное + нечетное = четное, 2) нечетное + четное = нечетное, 3) четное + четное = четное. То, что воля есть состояние пассивное, прекрасно доказывает третий пункт: два пассивных состояния, кроме как пассивность ничего образовать не могут, ибо абсурдно мыслить обратное. Уложив это в некое целое образование, мы видим, что между двух волевых начал пребывает активное мужское либидо, аналогично тому, как солнце вызывает под экватором термоэлектричество, которое устремляется, как круги по поверхности воды, к северному и южному полушарию, где в магнетизме первого мы наблюдаем полярный свет (северное сияние). А сетка координат земли указывает нам, что воля пересекает в бесконечно многих местах движение либидо и эти пересечения, оставаясь для нас неосознанными, единственное, что оставляют человеку надеяться на случай или удачу (хотя удача – это, с другой стороны, и есть счастливый случай), и представлять себе символ счастья как «отголосок совпадения наших желаний с не зависящими от них благоприятными внешними обстоятельствами». Но в более конкретном смысле слова, мы должны согласиться с тем, что в глубине бессознательной души, интуитивно чувствуется нежелание, чтобы такие «счастливые» случаи-пересечения происходили в жизни. Ибо, каждый человек познает из своего опыта, — а всякий опыт есть вместе с тем и горький опыт, — страдательность всего случайного и скачкообразного, несмотря даже на свое априорное знание того, что natura non fasit saltus, et quod commodissimum in omnibus suis operationibus sequitur [32]. Отсюда, таким образом, и происходит расхожее мнение, что самый счастливый брак – это случайный брак, который совершается на небесах. Из нашей же математической модели диалектики брачных отношений, изложенной несколько выше, следует: в первом случае, где отдающее либидо, двигаясь наиболее удобным для нее маршрутом, отыскивает себе подобное либидо в противоположной форме (пол), между которыми (по прошествии некоторого времени) происходит борьба, называемая проявлением воли или такое вновь указывает на интерференцию, только, в этом случае, подобные энергии, накладываясь друг на друга (разряжение на разряжение), увеличивают «громкость» взаимоотношений, которую можно уподобить той потребительской воле, свойственной физиологически женщине и выраженной в четном эквиваленте числа, которая в этом противостоянии научается господствовать тогда, когда мужчина с отдающим либидо представляет себе абсолютное доминирование над объектом своего вожделения. Брак в этом случае подобен борьбе между двумя объектами, которые желают приобрести в свою собственность супружеский объект, где каждый по-своему логично обосновывает, принадлежащие только ему права наделять другого своими обязанностями. С другой стороны, эта аффективная женская двусторонность, как мощный двигатель, топливо которого есть высвобожденная воля, способствует социальному и общественному росту супруга, — хотя и бессознательно для обоих, — ибо в этих отношениях обязательно присутствует уклон, по которому устремится воля вовне. Такие уклоны бывают весьма разнообразны по формам. Самые отрицательные – это алкоголизм, карточная игра и супружеские измены; более-менее положительные – трудовая активность и общественная деятельность: и первые и вторые являются, как мы видим, определенного рода зависимостями, из которых первые самые распространенные – потому как, женщина бессознательно чувствует свое господство больше над мужем алкоголиком, чем над мужем трезвым; с другой стороны, она удовлетворяет свою потребность любить мужскую волю, его сущность, его половой инстинкт без примеси интеллекта (без его барьеров). То есть женщина, всегда любит нечто животное, страстное и аффективно окрашенное; боль, зависть, страдание, унижение всегда идут рядом с сущностью женщины, вернее сказать, с ее волей. Так, и у древних римлян существовало представление, что женщина может лишь двояким образом смертельно согрешить: однажды через прелюбодеяние, затем – через винопитие. На деле женщин, уличенных в опьянении, наказывали смертью, и, разумеется, не потому лишь, что женщины под воздействием вина иной раз отучаются вообще отказывать, а потому как женщина более подвержена зависимости от зеленного змия, что может приводить ее до состояния оргиастических проявлений воли [33]. Следующее: воля, как причина и следствие этого брачного образования, указывает на то, что супружество произошло по внутренним причинам самих супругов и последствия (результаты и следствия) будут проявляться в большей мере – если не в основной – во внутреннем мире каждого из супругов; в виде либо удовлетворения, либо неудовлетворения – последнее, сразу же отмечу, проявляется в девяти случаях из десяти. Когда я говорю внутренние причины, то подразумеваю, осознанность мотивов, по которым индивидуумы вступают в брак, то есть имеется ввиду сознательность при принятии такого решения, но что есть наша сознательность, мы рассмотрели во второй главе моего изложения, из которой следует неудовлетворительность его основоположения при руководстве действиями, что мы сейчас и доказали, а именно: Если два субъекта, имеющие в своей основе превалирующее психологическое влияние отдающего либидо, вступают в интимную связь, то они должны четко себе представлять тот факт, что их намерения (желания) есть следствия действия бессознательной для них воли, поэтому они и свято верят в то, чего более всего желают. Но в силу этого, все явления и события их совместного бытия будут носить роковой характер в своих проявлениях, ибо причина их остается бессознательной.

Далее: отдающее либидо, как мы знаем объективно, по своей сути, посему в нашем случае наблюдается взаимодействие между собою двух объектов – то есть один для другого является зеркалом, в которое каждый из них смотрится с такой же целью, с какой женщина прихорашивается бесконечное количество времени возле него перед выходом в свет. Здесь, каждый говорит другому то, что хочет слышать сам и естественно только то, что приятно слышать ему самому: например, мужчина будет постоянно возмущаться женщиной, осознавая себя господином, и то же самое будет делать женщина, ибо она также мечтает быть мужчиной. Следовательно, каждый из них доволен своими словами и, в то же самое время, недоволен словами другого, ибо «отражение» говорит нечто до боли знакомое, о котором лучше было бы промолчать – это уже проявление обиды, которая есть самое мощное разрушительное ядро того, в чем нет необходимости для воли. Ведь, следует обратить внимание на то, что один человек не может обидеть другого, если тот другой сам не обижается. Также человек не может представить себе то, о чем он не имеет абсолютно никакого представления, то есть, вещь, которую он ни разу в своей жизни не видел, и, о которой ничего и никогда не слышал, для него не существует. Стало быть, тогда, когда один индивидуум имеет намерение высказать в адрес другого нечто обидное, он будет высказывать подобное в соответствии со своим видением обидного; если же высказанное им оскорбление обижает того, кому оно адресовано, то это означает, что адресат прекрасно понимает, о чем идет речь и такое понимание называется обидой. Назовите француза — петухом, а каталонца – ослом, и никому из них даже в голову не придет обижаться на вас, потому что эти понятия являются для последних комплиментами. Отсюда, мы понимаем огромную разницу между нами и ними, но различие это не ведет нас к какому бы то ни было противостоянию, а тем более к обидам: мы, скорее всего, смотрим, друг на друга с некоторой долей снисходительности и сочувствия, аналогично тому, как у нас принято не обижаться на дураков. И они, в свою очередь, смотрят на нас таким же образом, что никак не влияет на наше мирное сосуществование. Может быть, это зависит и оттого, что в наших языках есть такое же существенное различие – у них отсутствует средний род, который присутствует у нас. Например, немецкий язык имеет форму среднего рода, и противостояние немцев и русских уже стало «притчей во языцех», вероятнее всего, этим подобием и вызвано всегдашнее противостояние Германии и России. Хотя с другой стороны, расцвет философии Шопенгауэра во времена брежневского застоя, да и вообще вся немецкая классическая философия более близка нам по духу, — ведь, общими нашими корнями является славянство, — то есть мы ее понимаем лучше, чем, например, французский экзистенциализм. Потому как нам трудно понимать то, каким образом можно достичь свободы в существовании (в экзистенции), если неудовлетворительность жизни русским выражается в словах народной мудрости: «Это не жизнь, а существование». То есть нам необходимо нечто более весомое, чем существование, наверное, это Шопенгауэровская сущность, в которой мы можем еще найти подлинную свободу. Тогда сущность браков между подобными субъектами, — будь то подобие по четным или нечетным числам, — всегда есть воля к власти, или жизни. Здесь же, мы замечаем противопоставление такого рода: внешние формы индивидуумов противоположны друг другу (мужчина и женщина), а их внутренняя основа одна и та же. Я понимаю, что такое мое утверждение, — это удар ниже пояса всем плоским индивидуалистам и оптимистам, от которых и происходит вся мерзость запустения объективной жизни, ибо последние вообще не в состоянии видеть суть вещей, она для них, как и для великого Канта, «вещь в себе», которая непознаваема. То есть, сегодня принято рассуждать, что борьба противоположностей приводит к образованию трансцендентной функции – чего-то третьего. Но не принимается во внимание тот факт, что это трансцендентное уже имелось априори этого объединения. Например: «мужчина в мужчине» имеет сношение с «мужчиной в женщине»; следовательно, они подобны друг другу в своей сути, в основе, во внутреннем содержании, и противоположны по форме – она женщина, он – мужчина. Стало быть, в женщине мы замечаем двойственность (и мужское и женское начала), а мужчина остается односторонним индивидуумом; значит на лицо тройственность. Результатом такого объединения, как исходит из математики, то есть трансцендентной функцией является потребительская воля, как всецело женское начало, которое и было априори этого объединения. С другой стороны, ее взаимодействие происходит также с бессознательной частью «мужчины в мужчине», где, как мы знаем, находится женщина, то есть сознательная воля женщины замыкается на своем бессознательном подобии с проекцией мужского содержания, что приводит к новому взаимодействию, но уже между подобием женских четных составляющих: взаимодействие же четных подобий приводит, как мы знаем, к четному же эквиваленту, то есть такое взаимодействие не порождает вообще что-либо третье, а усиливает имеющееся. Абсолютные же противоположности, — такие как «мужчина в мужчине» + «женщина в женщине» и «мужчина в женщине» + «женщина в мужчине», — взаимопоглощаются. Неосознанность, например, женщиной последних способов взаимодействия, вкупе с пассивностью мужчины, способно привести женщину к крайне тяжелой форме душевного диссонанса, которая может подтолкнуть последнюю к суициду, ибо ей необходимо, чтобы мужчина в любой форме (презирал ее в обширном смысле слова) изливал в нее свое либидо, либо активно воспринимал ее излияния в любой форме (позволял над собою ее доминирование). Посему, абсолютные противоположности возбуждают движение и активность, как пространство и время порождают движение материи, то есть являют собою жизнь – если жизнь – это то, что можно назвать трансцендентным, тогда, и только тогда, с этим можно согласиться. А из этого следует, что сама жизнь не есть то, что, мы имеем здесь и сейчас, ибо здесь и сейчас мы имеем абсурд и хаос настоящего, которое зиждется на себялюбивом оптимизме каждого отдельно взятого индивидуума. Посему сама жизнь, как нечто такое, что может действительно осчастливить, должна родиться в состоянии абсолютного презрения к своей страдательной природе, в которой мы имеем только лишь волю к жизни – то есть намерение (желание) жить – но не саму по себе жизнь, которая есть «неизбежное и неустранимое явление в мировом процессе, являющееся результатом определенного сочетания энергий [34]». Значит, интерференция противоположных сочетаний энергий, — суть жизнь, но тишина такового сочетания, с другой стороны, есть скука, а сама по себе жизнь является тогда явлением отрицательным и не имеющим особенной ценности. И здесь мы должны согласиться с экзистенциалистами, которые утверждают, с одной стороны, что человек сначала существует, встречается, появляется в мире, и только потом он определяется – то есть живет, с другой стороны, они утверждают полное отрицание жизни, при необходимости стремления к смерти. В объективной же жизни все происходит, как мы знаем, обратным образом. Следовательно, такое обыденное определение на уровне совместного существования людей, как форма бессознательного стремления к целому знанию, субъекту представляется возможным в браке; с чем и связано вообще существование института брака и всякого рода понятий о супружеском долге, обязательстве и ответственности каждого члена этого образования, в которое направляет субъекта его воля, поэтому она и называется – свободной. А из этого следует, что субъект не имеет в таковых устремлениях никакой свободы выбора, ибо если воля свободна и стремится к тому, что ей необходимо, то субъект носитель этой воли всегда зависим от ее движения, но представляет он себе, наоборот, независимость и свободу своего выбора. Хотя, ранее – бессознательно для него, — его воля, или либидо, такой выбор уже сделали; именно отсюда происходят тревожные ощущения субъекта и чувство «заброшенности» в мир, по Хайдеггеру, и необходимости «заботы» о самом себе, которые прямо вытекают из бессознательного чувства зависимости человека от самого себя, от движений своей воли, от которых он стремится убежать в объективный мир – в частности в супружество и брак. Посему, исходя из вышеизложенного, человек, по определению, сознательно принимает решения, которые ранее уже бессознательно были приняты его волей – это уже субъективный фатализм, так презираемый людьми, за его правдивость. Представим себе на мгновение человека, который, допустим, стремится освободиться из под власти воли; то есть он начинает с ней вести борьбу, утверждая свою свободу выбора при принятии тех или иных решений. Следовательно, само такое решение уже было принято волей ранее, и человек, ведя с ней борьбу, кончает жизнь самоубийством, чего и требовала воля; ибо, как говорил Ф.Бэкон, природу побеждают только, повинуясь ее законам. Посему, борьба с ними, всегда ведет к поражению: ведь, даже интеллект, воюющий с волей все время своего существования, в скором времени, становится безумным, а субъект – сумасшедшим, религиозным фанатиком, педофилом или гомосексуалистом. Грубо говоря, вообще, что противопоставляется браку в нынешнее время? Противопоставляется однополая любовь, как некий вид эфемерной психической компенсации определенного рода беспокойств и неудовлетворительных внутренних состояний индивидуума. Кто виновен в этих состояниях и почему освобождения от них непременно необходимо искать в противоположной стороне, так толком никто и не обосновал. Говорится, что в однополых союзах индивидуумы находят некий вид внутреннего духовного отдохновения и только в них возможно отыскать внутренней свободы, следуя путем самопознания. Тогда, зачем индивидууму необходим другой объект, если уж заходит речь о свободе и самопознании? В самой предпосылке утверждения гомосексуализма, таким образом, мы видим натуральную ложь, на которую «ведутся» молодые юноши и девушки не способные еще к полноценной рефлексии. Другое, говорится, что гомосексуалистами становятся после неудачных сексуальных контактов с противоположным полом. Наркоманами, кстати говоря, становятся также после того, как прекращается отвращение к наркотику; ибо первые приемы дозы наркотика сопровождаются рвотными реакциями, головными болями и мерзким состоянием организма, но никак не наслаждением и «кайфом». Как только последние исчезают, субъект становится чистым наркоманом или алкоголиком. Так и в нашем случае: как только в юноше или девушке прекратится отвращение к противоположному полу, он никогда уже не станет гомосексуалистом. С другой стороны, почему подростки испытывают отвращение к противоположному полу после интимного сношения? Потому что, это отвращение было ожидаемым, то есть априори сношения присутствовал страх перед противоположным полом (страх перед неизвестностью) и не уверенность в своих собственных силах, как форма отсутствия честолюбия, которое, конечно же, в подростковом возрасте еще не сформировалось полностью, ибо психика их еще слаба, и находится целиком во власти воли – вернее сказать, их действия в основе своей бессознательны. Это первое: Второе: необходимо четко осознавать с каким объектом произошел сексуальный контакт, кто есть объект вожделения по своей сути. Если он, по природе своей, подобен самому субъекту (о чем говорилось чуть выше), то естественным образом отторжение друг от друга неизбежно, после их интимного контакта. Ибо, львица после спаривания со львом, способна разорвать самца или нанести ему серьезные увечия, а скорпионша вообще пожирает скорпиона после акта оплодотворения. В другом случае, если взаимообмена между внутренними энергиями нет, то есть они подобны, юноша и девушка могут всю ночь провести возле телевизора так и, не сделав попытки друг к другу, хотя каждый сознательно этого желает, но либидо, или воля, не реагирует и действия нет. Что впоследствии выливается в самобичевание и самоистязание, которые и являются благодатной почвой для всякого рода гомосексуализма. Таким образом, однополая любовь – жертвенна, по своей сути, то есть гомосексуалист, в обширном смысле, есть жертва. Таковою «жертвой», например, был Фрейд. Вот как об этом пишет в своих «Воспоминаниях» Юнг: «Теперь я начал осознавать, почему психология самого Фрейда вызывала у меня такой интерес. Мне хотелось выяснить, каковы его собственные предпосылки, как он сам приходит к пресловутому «разумному решению». Для меня это стало своего рода вопросом жизни и смерти, и я готов был пожертвовать многим ради того, чтобы найти ответ. И теперь я почти уяснил, в чем дело: Фрейд, оказывается, сам страдал от невроза, что установить было совсем несложно, и симптомы его болезни были крайне неприятны, что и проявилось во время нашего путешествия в Америку. Конечно, он убеждал меня, что весь мир в какой-то степени болен и что мы должны быть более терпимыми. Но такое объяснение меня уже не удовлетворяло, я хотел знать, как избежать неврозов…Работая над книгой «Метаморфозы и символы либидо» и заканчивая главу «Жертва», я понимал, что публикация ее положит конец моей дружбе с Фрейдом. Я намеревался сформулировать в ней собственную концепцию инцеста, рассмотреть различные трансформации понятия либидо и многое другое, в чем полностью расходился с Фрейдом. Инцест, на мой взгляд, лишь в отдельных случаях можно считать собственно отклонением. В целом же в инцесте основополагающую роль играет религиозное содержание». Последнее, собственно говоря, с достаточной долей убедительности обосновал еще Розанов «В темных религиозных лучах». Одна из самых таинственных его книг, которая была уничтожена цензурой сразу после выхода в 1910 году, однако Розанов на следующий год подготовил по ее материалам два издания — «Темный лик» и «Люди лунного света» — получившие большой резонанс, и скандальную известность. Именно здесь он пишет о гомоэротике, пронизывающей христианское поповство и священничество, и таковые же проявления в других религиях. Полная версия книги, чудом сохранившаяся, была опубликована только в 1994 году.

Таким образом, мы теперь можем определить и поводы разводов, так как нам известны причины, по которым происходят браки. Грубо говоря, первая и, наверное, самая главная причина разводов, в большинстве своем, есть взаимопонимание между супругами. Если даже такие браки и не заканчиваются разводами – они все имеют страдательную форму существования. То есть, что собою представляет взаимопонимание? Взаимопонимание – это абсолютное тождество (подобие) супругов в их бессознательных нервно-психических энергиях, о которых я говорил чуть выше. Следствием же этого взаимопонимания всегда является обида, которая и разрушает брак или делает его несчастным. Ведь, даже Новый Завет говорит о том, что не имеет смысла любить подобного себе индивидуума (Мтф. 5; 46,47): «Ибо, если вы будете любить любящих вас, какая вам награда? Не то же ли делают и мытари? И если вы приветствуете только братьев ваших, что особенного делаете? Не так же ли поступают и язычники?». Но как мы можем заметить, в сегодняшней жизни 9 из 10 браков зиждутся на этом мнимом взаимопонимании; эфемерном, как и сами брачные образования: на этом же основании и гомосексуализм – замечу попутно). Ведь, нет ничего проще и легче, чем построить взаимоотношения с подобным себе объектом; ибо все прекрасно понимается; все ладится и сходится; все сообразуется в некое целое, всех удовлетворяющее. Но кого всех? Всех тех, про кого в писании говорится (Мтф. 7; 13) «потому что широки врата и пространен путь, ведущие в погибель, и многие идут ими». Вспомните все те пожелания и тосты, которые произносятся на свадьбах, например: «Взаимопонимания вам в счастливой семейной жизни!» или известный грузинский тост из «Кавказской пленницы» — «Пусть наши желания совпадают с нашими возможностями». Первый желает скорейшего развода, второй говорит о том, что и так само собою существует, только никто об этом не задумывается; ведь, как я уже говорил раньше, желания наши – это и наши возможности. То есть, где-то внутри нашего существа находится та заноза стремления к подобному, к стадному и животному, от которого человек должен освобождаться всеми мыслимыми и немыслимыми средствами. Поэтому в Новом Завете говорится так (Мтф. 7; 13, 14): «Входите тесными вратами, потому что тесны врата и узок путь, ведущие в жизнь, и немногие находят их». Это те немногие, которые сочетаются в браке с абсолютной своею противоположностью. Здесь, возможность взаимопонимания минимальна; следовательно, и обид в этих отношениях меньше и полезность (выгода) очевидна. Ибо, необходимо и выгодно всегда человеку, — я повторяю, — всегда то, чего у него нет или то, что находится в противоположной от его сущности стороне. Конечно, трудно настроить такие отношения, потому что они противны животной натуре человека, но кто сказал, что жизнь прекрасна? Тем более, об этом повествует и Новый Завет (Мтф. 5; 44, 45): «А Я говорю вам: любите врагов ваших, благословляйте проклинающих вас, благотворите ненавидящим вас и молитесь за обижающих вас и гонящих вас. Да будете сынами Отца вашего Небесного; ибо Он повелевает солнцу Своему восходить над злыми и добрыми и посылает дождь на праведных и неправедных». В обширнейшем же смысле, объединение двух противоположностей (истинных, а не мнимых) приводит к целому и совершенному образованию. Посему, Христос и продолжает так (Мтф. 5; 48): «Итак, будьте совершенны, как совершенен Отец ваш Небесный». Если же принять во внимание новозаветные относительные истины о том, что Иисус пришел в мир не с миром, но с мечом, чтобы разрубить супружеские и родственные связи, прямо указывая на их вредоносность, то это означает, что развод, по христианскому определению, необходим в том случае, если брак зиждется на объединении супругов по принципу тождества или подобия – некое явление нервно-психических однополых «со-существований» в мире».

Другое следствие супружеского взаимопонимания есть неудовлетворенное сексуальное влечение партнеров. Так как секс – это, с одной стороны, инстинктивное половое чувство, которое происходит от физиологического строения индивидуума, то есть определяет его стремление к размножению, с другой стороны, как объективное проявление оно есть и психологическое вожделение или желание, действующее на уровне мотивов и намерений. Когда мы говорим, что желаем сексуального удовлетворения, то должны подразумевать под этим, что таковое удовлетворение возможно. Но для того, чтобы возможное стало действительным должны существовать условия, при которых в действительности мы бы имели то, что находится пока в возможности. Условия эти целиком и полностью пребывают во внутреннем мире каждого из нас в виде естественной необходимости, то есть в причинах настоящего стремления. В силу того, что каждое явление жизни – суть последовательная смена причинно-следственных связей событий и поступков, то секс, как событие имеет в своей основе ту же самую связь, потому что сексуальное удовлетворение, в норме, предполагает наличие в ней двух партнеров. По отношению друг к другу партнеры, по определению, находятся в причинно-следственных связях: мужчина является причиной сексуального влечения женщины, и также он есть следствие своего влечения к женщине, которая в таком случае есть причина сексуального влечения мужчины. То есть мы говорим о том, что сексуальное влечение имеет место быть при наличии в сущности такового влечения (не в формах) причинно-следственных связей: где причина не есть следствие, а следствие не есть причина – они относительны друг другу, следовательно, и противоположны. Если же такое явление отсутствует, то и полного удовлетворения (идеального) не достигается. Трудность, в понимании процессов сексуального влечения заключается в следующем: наслаждает человека психическое ощущение, но половой акт – это процесс, сам по себе, физиологический. Без этих двух составляющих, полного удовлетворения невозможно достигнуть, так же, как и нельзя назвать сексуальным удовлетворением, наслаждение, которое получает некоторый сорт мужчин, от просмотра стриптиза или картинок из «Плейбоя» — если, конечно же, не употребляется для своего удовлетворения онанизм. Важность нашего последнего замечания заключается в том, что здесь ясно разъясняется смысл того, как обыкновенно происходит подбор партнера: он происходит, со стороны, мужчины зрительно, то есть, внимание акцентировано сугубо на форму предмета вожделения, забывая при этом о сущности этого самого предмета. Например, эти сущности подобны между собою, как у женщины, так и у мужчины – что я рассмотрел чуть выше, — они сразу же друг другу симпатизируют; антипатий в их суждениях друг о друге нет; мужчина настойчив, женщина капризно уступает; суть жизни, как борьба за право обладания, проявляется полностью. Мужчина добился женщины, и, увы, остыл к ней – он ее уже не хочет. Спрашивается, почему? Потому что воля одного оттолкнула от себя, при физическом контакте, подобную себе волю, или сексуальное либидо, другого. Но психологично, всегда присутствует возможность (желание) сексуального удовлетворения именно с этим объектом, но чуть позже. Здесь, вступает в действие оправдательная функция сознания, которая, в силу своего строения, призвана оправдывать любой поступок, любое действие индивидуума. Оправданное разочарование становится мотивом, к повторению сексуального контакта. В этом кругу и происходит вся семейная жизнь подобных друг другу, то есть, тех, у кого имеется налицо полное взаимопонимание, от самого основания брака. Следовательно, сексуальное удовлетворение здесь платонично и психологично, что и отрицает саму его основу, в которую вложено половое чувство или инстинкт к размножению. Что и приводит к разрыву отношений. Другое дело в случаях отношений между противоположно направленными субъектами, когда взаимопонимание приобретается во время супружества. Тогда, на начальном этапе трудно настроиться на партнера, который воспринимает секс, наоборот – здесь, и заложено зерно раздора, ибо партнеры так и не могут достигнуть взаимопонимания, хотя физиологически они крепко связаны друг с другом. Разводы, в таких отношениях, происходят очень тяжело; даже после разрывов отношений, партнеры продолжают друг друга любить, есть случаи, когда люди вновь сходятся через много лет. Ибо то, что необходимо воле, того она и будет требовать. Тогда мы и наблюдаем трагедии людских судеб, и прочее. С другой же стороны, как только устанавливается между противоположными партнерами взаимопонимание, то вновь вступает в силу прежнее правило – скука и прозябание. Или тишина сексуальных отношений. Это и справедливо, так как ничто не вечно в нашем подлунном мире – этим он и выдает себя, как один из самых наихудших, из гипотетически имеющихся во Вселенной. Хотя, частичку счастья все же возможно ощутить; ведь, цепь страданий всегда длительнее, чем миг блаженства. Но если интуитивно, а чуть далее я покажу это конкретно и реально, такая связь «устаканивается» тогда мы видим, действительно, счастливую, долгую и естественную семейную жизнь; высочайшей степенью облагороженное брачное образование мужчины и женщины, но ни в коем разе мужчины с мужчиной или женщины с женщиной. Пусть, американцы, европейцы и иудеи пропагандируют однополые браки, так как свойство их сознания всегда объективно; они более предаются чему-то видимому и иллюзорному, тем самым они выдают свою бестолковость и тупость. Ибо, в их основе отсутствует глубокомыслие и понимание внутренних процессов в человеке. Они уж лучше будут пользоваться «каучуковыми хвостами» и любить уши, губы и реснички, чем воспринимать счастье естественное и наслаждать свою душу более высокими чувствами, чем банальное соитие извращенцев и животных.

Итог: Любое взаимодействие между людьми, подобно физическому явлению интерференции. В силу этого, брачные отношения необходимо называть – нервно-психическим «интерферентным супружеством», а супружество, наоборот, «интерферентным браком».

Но покуда в брачных отношениях действуют правила, наподобие тех, которые прекрасно описал Сартр в «Тошноте» на примере Люси и ее мужа-алкоголика, — отрывок целиком я приведу чуть ниже, — вряд ли возможно помыслить о счастливом и свободном браке вообще, ибо свободный брак становится, вместе с тем, и самым, что ни на есть порнографическим событием отдельно взятого социально-супружеского новообразования душевно больных индивидуумов, скованных одной цепью – тупостью.

«Четверг утром, в библиотеке

Только что, спускаясь по лестнице отеля, я слышал, как Люси в сотый раз плакалась хозяйке, продолжая вощить ступени. Хозяйка отвечала с натугой, короткими фразами — она еще не успела вставить зубной протез; она была полуголая, в розовом халате и в домашних туфлях. Люси, по своему обыкновению, ходила замарашкой; время от времени переставая натирать ступени, она выпрямлялась на коленях, чтобы взглянуть на хозяйку. Говорила она без передышки, рассудительным тоном.

— По мне, в сто раз лучше, если бы он бабником был, — говорила она. — Я бы на это рукой махнула, лишь бы ему вреда ни было.

Речь шла о ее муже. Эта чернявая коротышка в сорок лет, скопив деньжат, приобрела себе восхитительного парня, слесаря-монтажника с заводов Лекуэнт. Брак оказался несчастливым. Муж не бьет Люси, не обманывает, но он пьет, каждый вечер он приходит домой пьяным. Дела его плохи — за три месяца он на моих глазах пожелтел и истаял. Люси думает, что это от пьянства. По-моему, скорее от туберкулеза.

— Надо крепиться, — говорит Люси.

Я уверен, это ее гложет, но исподволь, неторопливо: она крепится, она не в состоянии ни утешиться, ни отдаться своему горю. Она думает о своем горе понемножку, именно понемножку, капельку сегодня, капельку завтра, она извлекает из него барыш. В особенности на людях, потому что ее жалеют, да к тому же ей отчасти приятно рассуждать о своей беде благоразумным тоном, словно давая советы. Я часто слышу, как, оставшись в номерах одна, она тихонько мурлычет, чтобы не думать. Но целыми днями она ходит угрюмая, чуть что никнет и дуется.

— Это сидит вот здесь, — говорит она, прикладывая руку к груди. — И не отпускает.

Она расходует свое горе, как скупец. Должно быть, она так же скупа и в радостях. Интересно, не хочется ли ей порой избавиться от этой однообразной муки, от этого брюзжанья, которое возобновляется, едва она перестает напевать, не хочется ли ей однажды испытать страдание полной мерой, с головой уйти в отчаяние. Впрочем, для нее это невозможно — она зажата».

Глава XII. О проблеме абортов

У меня до вчерашнего дня и в мыслях не было того, чтобы посвящать отдельную главу моего сочинения проблеме абортов. Даже, можно сказать, я вообще не имел намерений писать об этом, ибо этой проблемы для меня как будто бы не существовало вовсе. Но два дня назад, в одном из мусорных баков, находящихся в нашем районе, был обнаружен завернутый в простыню новорожденный ребенок. Некая женщина, которая до сих пор остается неизвестной, судя по всему, родила в домашних условиях человека, завернула в простыню только что появившийся на свет божий плод и выбросила его в мусорный бак, где он и закончил свою короткую жизнь. Я не буду здесь распространятся по поводу мотивов и причин, побудившей живое существо сделать такое, а укажу на свойство воли отторгать от себя то, что ее беспокоит. И если сам индивидуум есть всецело сгусток бессознательной воли, то, конечно же, он будет стремиться к смерти, от низкого уровня своего сознательного развития. Таким же образом, и любая женщина обосновывает себе необходимость аборта, забывая при этом, что на ее мотивацию влияет ее же собственная воля. Желание сделать аборт, в силу этого, есть бессознательный аффект воли, который подчиняется закону сохранения энергии: если что-либо родилось, то, вместе с этим должно что-либо и умереть. Следовательно, внутреннее движение сущности женщины, проявляется в ее сознании страхом, от которого она стремится освободиться, — и она освобождается, а мотивы есть явление вторичное, которое выражает компенсацию своему животному стремлению, или обыкновенное оправдание убийства: ведь, аборт – это натуральное убийство, разрешенное законом. С другой стороны, без абортов у нас женщины бы наплодили столько тупости и бестолковости, что вряд ли мы бы смогли что-либо с этим сделать. Ибо того, что мы имеем достаточно сверх меры.

Книга вторая
«Краткое описание философско-психологических систем»

Глава XIII. О сущности религиозной философии

Любая философская система, которая существует теперь или существовала ранее, так или иначе, выказывала свое отношение к богу. В обширнейшем смысле этих отношений два: атеизм и теизм (деизм, монотеизм, политеизм, стереотеизм и прочие, я во внимание не принимаю, ибо все они относятся к теизму), то есть либо философ признает существование бога, либо не признает. Но, как и первое, так и второе, имеют свои некоторые особенности, которые мы сейчас же и рассмотрим. Итак, если я отвергаю существование бога, то меня следует называть атеистом; если я признаю существование бога, то я – теист. В таком случае, кто я есть, если отрицаю, существование бога, но признаю в явлениях объективного мира – случайность? Яркий представитель такого мировоззрения был Ленин и, как следствие этого, весь его диалектический и исторический материализм. Ведь, что собою структурно представляет религия: первое – община верующих, второе – попы и священники и третье – бог, который уполномочил попов исполнять на земле его повеления, и ради которого или во славу его собралась паства верующих, со всеми вытекающими отсюда последствиями. Сами же верующие, подразделяются также на три типа: одни – большинство – веруют в бога, безусловно, не требуя особенных доказательств его существования, посему и не читающих Библии, ибо боятся прогневать бога за свое неверие и подозрение; другие – меньшинство – пытаются познать смысл бытия божья и находят его в самих себе, поэтому они не верят священникам и попам, которые и считают последних атеистами; и последние – сами священники, которые, по определению, в бога не верят, в силу физиологического и психического основания человеческого разума (антиномии), вера попа в бога – невозможна. Из этого следует, что, например, коммунист, не верующий ни в бога, ни в церковь, но признающий случайность не является атеистом в полном смысле слова, ибо бог для него есть случайность, то есть он, по определению, существует только в виде случайности. Потому что вера в бога зиждется на надежде в счастливую случайность, которую дарует человеку бог – «бог даст», — говорят в таких случаях, то есть верующий, надеясь на добрую волю бога, желает, чтобы он даровал ему счастье. На деле же оказывается, что бог, как и разум, который, по мнению Шопенгауэра, может отдавать, только восприняв, должен получить нечто, для того, чтобы что-либо дать, — такое нечто есть жертва, подаяние и прочее. С древнейших времен богатыми жертвоприношениями богу удовлетворялась суеверная часть человеческого рассудка, которая освобождается на время от религиозного страха перед случайным богом, присущая, по мнению Ницше, стадному инстинкту. Последний, никак не может смириться с тем фактом, что бог по своей милости даровал человеку жизнь, в которой ему предстоит страдать, чтобы после смерти освободиться от страданий земных и перейти в загробное райское царство.

Другое: Если я верую в бога, который находится во мне самом, то есть мое божество есть причина всех моих радостей и печалей, я сознаю, что бог меня создал по своему подобию и я всегда ношу мертвенность тела Иисуса Христа в себе для того, чтобы его в процессе жизни оживить, то, по определению, не признаю никаких случайностей, а верю, например, Юму, который утверждал причинность во всех явлениях жизни. Следовательно, я для церкви (попов и священников) – атеист, но по сути своего миросозерцания – теист. Таковыми были Соловьев со своим учением о «Богочеловеке», Ницше, который проповедовал культ «совершенного человека»; хотя Соловьев в «Оправдании добра» и писал критику в адрес Ницше, но это совсем не означает того, что, по содержанию своей философии, Соловьев кардинально отличается от последнего. Скорее всего, наоборот – они оба пишут одно и тоже, только разными словами облекают свое естество в различные формы. В этом же ряду философов находится Юнг, который «понимал религию, во многом отличную от традиционного христианства – особенно, когда речь шла о проблеме зла и об идее Бога». С точки зрения христианства он представлялся очевидным еретиком: «Они бы сожгли меня как средневекового еретика!» — говорил он. А одному молодому пастору он так писал: «Я обнаружил, что все мои мысли, выстраиваясь как планеты вокруг солнца, образуют круг с центром в Боге, и непреодолимо стремятся к нему. Я чувствую, что совершил бы серьезный грех, если бы стал оказывать какое-либо сопротивление этой силе».

Таким образом, несмотря на то в каком виде присутствует вера в человеке, она есть свойство интеллекта. Следовательно, абсолютно бессмысленно на сегодняшний день вести дискуссию о существовании бога, или его отсутствии, ибо любая вера во что-либо является в основе своей «психическим контагие» («contagium psychicum»), — по поводу которого говорил Бехтерев [35], — приводящем к психической заразе. И где бы мы ни находились, в окружающем нас обществе мы подвергаемся действию психических микробов и, следовательно, находимся в опасности быть психически зараженными всякого рода верой – тем более тогда, когда такая вера слепа. Стало быть, мы не можем устранить религиозную или любую другую веру в обширном смысле этого понятия из мира посредствам интеллекта, и также не можем в рассудочно-разумных обоснованиях придти к истине, верной, как и для разума, так и рассудка, ибо последняя есть цельное образование интеллекта и сознательно-психической деятельности организма; значит, она имеет достаточное основание (необходимость) в самой этой деятельности, невзирая на то, что всякая деятельность, как мы уже доказали, является абсолютным человеческим страданием. Отсюда и страдательность, в сущности самой религиозной веры. Посему, нам должно отметить отдельно, что христианская теология имеет в самой себе два начала, которые разобрались выше, а именно: интеллектуальное (разумно-рассудочное) начало, как сфера духа и сознательное (чувственно-эмоциональное) начало, как сфера души: первое – объективно, второе – субъективно. Каждое из этих начал, противоположно друг другу и, по определению, бессознательны друг для друга – то есть, они являются сферами добра и зла; некими морально-нравственными категориями существования человека в общем (абстрактном) смысле слова, некий креатив человеческого рода, лишенный корней – отмечу отдельно. Противополагаются же они, как не трудно заметить, всецело в сфере психического (Юнг не разделял понятия бога с понятием психика, а наоборот объединял их в одно целое), которое по природе своей динамично. Если уподобить такое взаимодействие математическим сношениям, о которых я говорил в предыдущей главе, то мы видим, что это динамичное образование имеет нечетную величину, которому вновь должно быть противопоставлено четное число для того, чтобы движение живого организма продолжалось и далее. Такое четное число – есть потребительская воля, которая и была ранее их объединения: согласно учению Аристотеля начал в природе должно быть три – этим третьим началом, в нашем случае, вновь оказывается воля, которая в обширнейшем смысле слова и есть истинный бог, хотя и женского рода. Но вспомним Гете, который говорил: «И вечно женственное влечет нас ввысь» или «Женственный бог требует нашего поклонения». В «Бытие» (3;20) так сказано: «И нарек Адам имя жене своей Ева (т.е. жизнь), ибо она стала матерью всех живущих». Ахматова, как женщина, наверное, более имела представление о божественном, чем мужчины, когда говорила: «Мир родной, понятный и телесный // Для меня, незрячей, оживи // Исцели мне душу Царь Небесный // Ледяным покоем нелюбви» — именно «ледяной покой нелюбви» и есть сущность воли, пред которой и преклоняется человек от начала своего бытия до сих пор, не желая в этом признаться самому себе. У Данте в XXXIII песне «Рая», в молитве Бернарда, так говорится:

«О Дева-Мать,

дочь Сына Своего! Смиренная, возвышена Ты более,

Чем всякое другое существо!

Ты цель конечная верховной воли;

Тобою род наш так облагорожен,

Что Сам Творец возжаждал нашей доли».

У Гете Фауст обращается с такой молитвой к Деве-Матери:

«О владычица моя!

В сфере поднебесной,

В тайне пусть увижу я

Образ твой чудесный!

О, дозволь, чтоб муж душой

Строгой умилился,

Чтобы, полн любви святой,

Весь к тебе стремился!

Исполняем, полны сил,

Мы твои веленья;

Ты огня смиряешь пыл

Словом примиренья.

Дева чистая душой,

Матерь перед нами

И царица над землей,

Равная с богами».

Пушкин в «Мадонне» так говорит:

«…В простом углу моем, средь медленных трудов,

Одной картины я желал быть вечно зритель,

Одной: чтоб на меня с холста, как с облаков,

Пречистая и наш божественный спаситель –

Она с величием, он с разумом в очах –

Взирали, кроткие, во славе и в лучах,

Одни, без ангелов, под пальмою Сиона.

Исполнились мои желания. Творец

Тебя мне ниспослал, тебя, моя Мадонна,

Чистейший прелести чистейший образец».

Или как говорит Ницше: «Во многих случаях она (страсть к Богу) проявляется довольно причудливо – как прикрытие половой зрелости девушки или юноши, порою – как истерия старой девы, как ее последнее тщеславие. Церковь не раз уже в подобных случаях признавала женщину святой».

Более конкретно об этом говорил Розанов: «Я все сбиваюсь говорить по-старому «Бог», когда давно надо говорить Боги; ибо ведь их два, Эло-гим, а не Эло-ах (ед. число). Пора оставлять эту навеянную нам богословским недомыслием ошибку. Два Бога — мужская сторона Его, и сторона — женская. Эта последняя есть та «Вечная Женственность», мировая женственность, о которой начали теперь говорить повсюду. «По образу и подобию Богов (Элогим) сотворенное», все и стало или «мужем», или «женой», «самкой» или «самцом», от яблони и до человека. «Девочки» — конечно, в Отца Небесного, а мальчики в Матерь Вселенной! Как и у людей: дочери в отца, сыновья в мать».

Коль скоро, это так, то значит, что бог, есть сущность пассивная, потребительская и бездейственная, о чем еще говорил Лукреций «О природе вещей»:

«Ибо все боги должны по природе своей непременно

Жизнью бессмертной всегда наслаждаться в полнейшем покое,

Чуждые наших забот, и от них далеко отстранившись.

Ведь безо всяких скорбей, далеки от опасностей всяких

Всем обладают они и ни в чем не нуждаются нашем;

Благодеяния им ни к чему; да и гнев неизвестен».

У Августина в «Исповеди» находим следующее: «Ты видишь это, Господи, – и молчишь, – «долготерпеливый, многомилостивый и справедливый». Всегда ли будешь молчать? И сейчас вырываешь Ты из этой бездонной пропасти душу, ищущую Тебя и жаждущую услады Твоей, человека, «чье сердце говорит Тебе: я искал лица Твоего; лицо Твое, Господи, я буду искать»» (Кн. I., XVIII., 28).

Посему, бог ничего не творит и ничего не дает, а потребляет то, что людям необходимо отдать; зачастую он предпочитает брать только хорошее, дурное же оставляет в мире. В связи с тем, что он никак не проявляет себя, люди, сообразно своей дурной сущности, примысливают ему свое содержание, и в него (в свое содержание), естественно верят, превознося свое нутро в божественный лик, испытывая при этом религиозный экстаз, сродни попытки суицида скандальной бабы, которая, встречается с абсолютным равнодушием мужа к выплескам ее гадостной энергии. Стало быть, пока есть религия будут и страдания, и аморальность, и безнравственность, ибо самое глубокое ядро сущности религиозности, в частности ее догматов, является прощение грехов и покаяние, что позволяет любому аморальному поступку найти оправдание в вере в то, что бог простит – этим и создается предпосылка для всего мерзкого и дикого в нашей (хотелось бы в это верить) цивилизованной жизни. На этом мне кажется не стоит более останавливаться, так как, надеюсь, не подлежит сомнению тот факт, что если убрать из жизни человечества страдание, то всякая вера в бога и религия исчезнет сама собою, либо она будет существовать для тех, кто уже прожил свою жизнь и стоит на пороге отбыть в мир иной. Ибо, любовь к жизни здесь подменяется страхом смерти, такой страх, как вообще любой страх, называть принято страданием. Тогда, что проповедует Ветхий Завет, указывая «бойтесь бога и будьте счастливы», мне, честное слово, не понятно. Но очень хорошо понятно другое: человек всегда стремится к тому, чего он страшится. Таким образом, религия есть форма, содержанием которой является свойство человеческого естества освободиться от скапливаемой внутри субъекта психической энергии, которую я условно назвал ранее отдающим либидо. Смысл покаяния, в этой связи, мы должны понимать, как необходимость субъекта «разгрузиться» внутренне, то есть выговориться перед кем-нибудь; в данном случае – это есть священник; в других случаях роль попа может заменить женщина, которая умеет слушать (таковыми чаще всего являются проститутки, поэтому эта сфера порочной деятельности считается самой древнейшей и востребованной во все века), в окультуренном виде таким объектом, на которого сгружается внутренняя неудовлетворенность, является психолог и прочее. Этим объясняется и тот факт, что с древнейших времен принято различать два состояния бога: добрый бог, который дает, видит, но не слышит; второе состояние – это дьявол, который является ушами бога, то есть слышит дьявол. Ведь, когда человеку предсказывают или желают, чего-нибудь хорошего и прибыльного, то он зачастую говорит – твои б слова да богу в уши – тем самым, указывая на то, что все меркантильное и материальное находится во власти дьявола, который только и может вложить такие пожелания богу в уши, и тогда может быть последний даст то, о чем его просят. В обширнейшем же смысле, место доктора души занимает общество и социум; отсюда и происходит страдательность общественного бытия, ибо «разгружается» человек всегда неудовлетворительной частью своего естества; положительное же он всегда оставляет при себе (я имею в виду бессознательность такового процесса). Следовательно, сам факт освобождения от своего мерзкого психического содержания, по сути своей, есть наслаждение. Значит, отдающему типу необходим потребительский тип, — последний заменяется богом, так как отдающие типы, по безумию своему, всегда имеют сношение с себе подобными, что делает возможным образование уклона в сторону религиозности, тогда религия становится внешней необходимостью, как принято говорить в диалектическом материализме. И такой уклон абсолютно невозможно даже помыслить неким положительным эквивалентом – он всегда и везде отрицателен. Такое ощущение у меня складывается, что огромное большинство живых существ, неудовлетворенных жизнью, как гончие псы только и занимаются тем, чтобы найти в мире такое существо, которое в состоянии всосать всю их мерзость, и понести эту фарисейскую закваску на своих плечах, не чураясь при этом, ни родственностью объектов, ни возрастом, ни положением: Так откуда же здесь взяться любви к ближнему своему, или это и есть та самая любовь, о которой так много говорится? Поэтому тот, кто хочет жить более или менее свободным, тот ни при каких обстоятельствах не должен служить вьючным животным для других. Пусть «ослами», которые предназначены для транспортировки того, что исходит мерзкого из человеческой природы, остаются общественные морализаторы всех мастей. Ибо Христос принял смерть за грехи наши, мы же теперь стали свободными для новых злодеяний, — вот оборотная сторона медали того, что объединяет.

Кстати говоря, мы очень мало думаем о том, что в основе всего аморального и безнравственного находится свойство человеческой сущности постоянно оправдывать свои поступки и вообще свое существование. Религия в этом смысле весьма кстати приходится ко двору, как некий противовес системе государственного наказания; действительно, убийца и грабитель всегда могут найти себе утешителей в образе разряженных в черные сутаны деятелей церкви, которые с превеликим удовольствием предоставят повод убийце оправдать свое злодеяние перед лицом господа. Естественное верование в отпущение грехов так мощно впиталось в нашу кровь с молоком нашей матери церкви, что сегодняшним храмам, построенных на крови, никого не удивишь; впрочем, удивления здесь неуместны, ибо сама по себе религия устроена на миллионах человеческих жизнях. И это, скажем прямо, свойство интеллекта, которому мы привыкли, безусловно, доверять, забывая при этом о существовании чего-то более мощного, чем рассудок. Но дело все в том, что мотив, который позволяет человеку оправдать любое свое злодеяние ничтожно мал по сравнению с самим злодеянием: Так, доведшая до смерти свою мать, дочь, из корыстных побуждений получения квартиры, после смерти матери через некоторое количество времени, чувствуя в себе угрызения совести, начинает посещать могилу матери, приносить цветочки и выщипывает траву, которой заросла могила. Тем самым, она оправдывает сама себя, убеждая себя при этом, что лучше поздно, чем никогда. Еще она посетит церковь, поставить свечку, помолится перед образом о спасении души матери, опустит копеечку в жертву на храм и душа ее становится до времени спокойна. Таким же мотивом служит и звание, например, профессор или академик, которые вроде бы звучат значительно, но относительно шарлатанства, фальсификации или научного плагиата таковой мотив ничтожен. Так один профессор, не помню его фамилию, внедрял в школьную программу свою методику сексуального обучения подростков, списанную с европейской системы начала века – если мне не изменяет память с голландской: в коммунистические же времена у нас в стране глухие в мгновения ока становились слышащими, а слепые – зрячими и прочее. То есть под любым явлением жизни мы наблюдаем возможность, — может быть и необходимость, — субъективного оправдания своих действий, которые поощряет церковь.

В силу этого небезынтересно обратиться нам к статье Бехтерева «Внушение и его роль в общественной жизни», в которой наш великий психиатр прекрасно обосновал суть религиозной сущности, как психической эпидемии. Вернее сказать, в большей мере она соответствует, исходя из канвы этой статьи, к иудаизму и всяким проявлениям сектантских патологий, мистических и магических корней. Последние же целиком и полностью зависят от объективной (отдающей) психоструктуры личностей, поддерживающих таковые омерзительные тенденции. Бехтерев, например, в своей статье приводит следующую цитату, взятую у Сидиса: «Известны также большие религиозные эпидемии среди евреев, основанные на предсказании о вторичном пришествии Мессии. Наиболее значительной из таких мессианских эпидемий является Саббатайская эпидемия. «В 1666 году в Рош Гашана (иудейский новый год) один еврей по имени Саббатаи Зеви всенародно объявил себя долгожданным мессией. Евреи возликовали от этой радостной вести и в пылу веры в безумии религиозного опьянения пламенно восклицали: «Да здравствует царь иудейский, наш мессия!» Маниакальный экстаз овладел их умами, мужчины, женщины, дети стали истеричными. Дельцы бросали свои предприятия, работники — свои ремесла для того, чтобы отдаться молитве и покаянию. Днем и ночью в синагогах раздавались вздохи, крики, рыдания. До такой силы дошла религиозная мания, что все раввины, противящиеся ей, должны были спасать бегством свою жизнь. Среди персидских евреев возбуждение дошло до того, что все иудеи-землепашцы прекратили свои работы в полях. Даже христиане смотрели на Саббатаи со страхом, потому что подобное явление предсказано на апокалипсический год. Молва о Саббатаи разошлась по всему свету. В Польше, в Германии, в Голландии и в Англии самые серьезные евреи забывали на бирже свои дела для того, чтобы толковать об этом удивительном событии. Амстердамские иудеи посылали в Левант запросы своим торговым агентам и получали краткий выразительный ответ: «Это не кто иной, как Он»! Везде, куда приходили послания мессии, иудеи устанавливали посты по кабалистическим наставлениям пророка Натана, а потом предавались большим неистовствам. Еврейские общины Амстердама и Гамбурга отличались нелепостью религиозных сумасбродств. В Амстердаме евреи ходили по улицам со свитками торы, пели, скакали и плясали, как одержимые. Сцены еще более шумные, непристойные, дикие разыгрались в Гамбурге, Венеции, Леггорне, Авиньоне и многих других городах Италии, Германии, Франции и Польши.Могущество религиозной мании дошло до такой высоты, что даже столь ученые люди, как Исаак Абоаб, Моисей Агвиляр, Исаак Ноар, богатый банкир и писатель Авраам Перейра и спинозист Вениамин Музафиа стали горячими приверженцами мессии. Кажется, сам Спиноза с большим интересом следил за этими странными событиями. Более и более усиливалась религиозная мания. Во всех частях света появлялись пророки и пророчицы, осуществляя еврейскую веру во вдохновенный дух мессианского времени Мужчины и женщины, мальчики и девочки извивались в истерических судорогах, выкрикивая хвалу новому мессии. Многие бродили в безумном пророческом восторге, восклицая: «Саббатаи Зави истинный мессия племени Давида, ему даны венец и царство»! Евреи, казалось, совсем потеряли голову. Богачи отовсюду стекались к Саббатаи, отдавая в его распоряжение свои богатства. Многие продавали свои дома и все имущество и отправлялись в Палестину. Так велико было число пилигримов, что стоимость путешествия значительно возросла. В больших коммерческих центрах торговля совсем остановилась: большинство иудейских купцов и банкиров ликвидировали дела. Вера в божественную миссию Саббатаи стала религиозным догматом, столь же важным, как догмат об единстве Божием. Даже когда Саббатаи был принужден султаном принять магометанство, даже тогда мистическая мессианская эпидемия не ослабела. Многие упорно отрицали самый факт вероотступничества: это не он, это его тень приняла мусульманство. По смерти Саббатаи появился новый пророк, Михаил Кордозо. Как пожар распространялось его учение, не смотря на явную нелепость. «Сын Давида», — говорил он, — «Придет тогда, когда Израиль или весь будет свят, или весь будет грешен». Так как последнее гораздо легче первого, то он призывал всех верных детей Израиля ускорить пришествие Мессии принятием магометанства. Весьма многие с благочестивым рвением последовали его совету» (Б. Сидис. Психология внушения, стр. 325—327). И еще одна выдержка из статьи Бехтерева, в этой связи изложения, является весьма интересной для понимания того, куда может завести слепое следование рассудочному стремлению к рациональному человеческому бытию. «Из религиозных эпидемий между прочим достойны внимания американские религиозные движения, известные под именем возрождения. Заимствуем описание этих эпидемий из книги Б. С и д и с а: «В 1800 г. волна религиозной мании прошла по стране и достигла высшей степени в знаменитых Кентукских возрождениях. Первый митинг под открытым небом происходил в Cobin Creek. Он начался 22 мая и продолжался четыре дня и три ночи. Крики, песни, молитвы, возгласы, припадки конвульсий превратили это место в пандемониум. Старавшиеся уйти или принуждены были вернуться, как бы влекомые какой-то таинственной силой, или падали в судорогах на дороге. Язва распространялась, свирепствуя с не утихающей яростью. Семьи приезжали из дальних местностей, чтобы присутствовать на митингах. Обыкновенно полевые митинги продолжались 4 дня, от пятницы до утра вторника, а иногда они тянулись целую неделю. Один быстро следовал за другим. Народ оживлял леса и дороги, ведущие к местам сборищ. «Кабатчик, — пишет д-р Davidson, — бросал свою работу, старик хватался за костыль, юноша забывал свои развлечения, плуг был оставлен в борозде; зверь наслаждался отдыхом в горах; все дела остановились; смелые охотники и солидные матросы, молодые люди, девушки и малые дети стекались к общему центру притяжения». На одном из этих митингов присутствовало 20 тысяч народу. Общий митинг в Indian Creek, Harrison Cannty, продолжался около 5 дней. Сначала было спокойно. Но внушение не замедлило прийти, и на этот раз оно было дано ребенком. 14-летний мальчик взобрался на обрубок и начал жестоко безумствовать, он скоро привлек к себе главную массу народа. Побежденный могучими эмоциями, маленький мальчик поднял руки и, роняя платок, омоченный слезами и потом, воскликнул: «Так, о грешник, ты полетишь в ад, если не отступишь от своих грехов и не вернешься к Господу!» В этот момент некоторые упали на землю, «подобно пораженным в битве, и дело пошло дальше так, что язык человеческий не в состоянии описать». Тысячи людей извивались, корчились и метались в припадках религиозного исступления. Так сильна была зараза «возрождения», что даже индифферентные зрители, насмешники и скептики, поражались ею и присоединялись к неистовствам безумных религиозных мальчиков и впадали в сильные конвульсии религиозной истерии». (Б. Сидис. Психология внушения, с. 347—349).

По словам проф. D. W. Jandel\’я: «Во многих местах религиозная мания принимала форму смеха, пляски и лая или превращения в собаку. Целые собрания бились в судорогах с истерическим смехом во время богослужения. В диком бреду религиозного исступления люди принимались плясать и, наконец, лаять по-собачьи. Они принимали собачьи позы, ходя на четвереньках, рыча, щелкая зубами и лая с такою точностью подражания, что обманули бы того, кто не глядел на них. И терпевшие такую позорную метаморфозу не всегда принадлежали к простонародью; напротив того, лица высшего положения в обществе, мужчины и женщины культивированного ума и приличных манер были через сочувствие доводимы до этого унизительного состояния».

Подобные же эпидемии возрождения случались в Америке неоднократно. Прекрасное описание большой эпидемии возрождения, приведшей к половым союзам, мы находим у Albert\’a S. Rhodes\’a.

«Что обыкновенно называют «Великим Американским возрождением», — говорит этот автор, — началось одновременно в Нью-Хейвене и Нью-Йорке в 1832 г. и, по-видимому, не было делом отдельного лица или лиц, но явилось в полном смысле народным движением. Оно носилось в атмосфере, было в умах людей. Эпидемия разрасталась и свирепствовала подобно пожару в одной части страны, известной у старожилов под именем «сожженного округа». Особенно же она выразилась по берегу озера Ontario и в областях Madison и Oneida. Характерные признаки сопровождали эту духовную бурю. Бальные залы обращались в места молитв, театры в церкви… Логически рассуждавшим священникам говорили, что они держат губку с уксусом у засохших губ грешников, вместо того чтобы вести их к источнику жизни, из которого они могли бы пить вдоволь. С ними поступали, как обыкновенно, при этих движениях, — отстраняли, чтобы дать место новым толкователям и пророкам, крикунам и невеждам, полным веры, которые днем и ночью проповедовали о грядущем гневе и золотых улицах нового Иерусалима.

Из этой религиозной мании выросло яблоко Содома; последователи его скоро стали не способны ко греху… «И когда человек начнет сознавать, что его душа спасена,— провозгласил один из духовных вождей,— первое, что он предпринимает — это найти свой рай и свою Еву». Вожди не могли найти ни рая в своих собственных домах, ни Ев в своих женах и искали своих «близких» на стороне»… В конце концов, «старые связи были порваны, Царство небесное было под рукой. Старые правила больше не связывали; старые обязанности были устранены. Мужчины и женщины выбирали себе небесных сотоварищей, невзирая на супружеские связи. Сначала такие союзы должны были быть чисто духовного характера, но, конечно, в конце приняли характер половой связи. В непродолжительном времени духовное единение было найдено неполным и приняло обычный характер отношений. Которые существуют между мужчиной и женщиной, живущими в близком соприкосновении друг с другом. Мужчины, жившие с чужими женами, и жены, жившие с чужими мужьями, произвели странное смятение… Детей покинули их естественные покровители. Из этого вышло худшее. Мужчины и женщины открыли, что они сделали ошибки в своих духовных союзах и, прожив несколько времени вместе, они разделялись, чтобы сделать новый выбор. Потом в сравнительно короткие периоды они сделали еще новые выборы, и доктрина духовного союза, таким образом, неизбежно исчезла в большом беспутстве». Таким образом, причиной религиозности, гомосексуализма, лесбиянства, феминизма и всякого рода распутства человеческого рода, есть больное отдающее либидо (отдающая Воля), к которой принято примысливать рассудок. В силу этого, и, исходя из того, что все порочное является неотъемлемой частью животного организма, рассудок необходимо нам теперь употреблять применительно к животной части человеческого естества. Не поэтому ли, неудовлетворенное отдающее либидо яростно ненавидит животных? Ведь, и лев, увидев другого льва, сразу же бросается в атаку на врага, хотя они оба подобны друг другу: не то же самое мы наблюдаем и в гомосексуализме и лесбиянстве, только лишь в окультурином виде? Или мало мы имеем примеров гомосексуалистов и педафилов в среде священников, особенно в католицизме? Посему, здесь четко прослеживается движение воли вовне, которая преодолевает слабость рассудка, не могущего ей препятствовать: отсюда и сам человек подобен сплошному сгустку волевой энергии. Рассудку остается лишь одно; видеть все это и причитать, мол, как все в мире абсурдно устроено, и представлять себе (фантазировать), что все это (результаты действий) ему дается с неимоверным трудом, как прекрасно описано в «Исповеди» Святого Августина. Следовательно, возвышенное мужицкое есть униженное животное, и все инсинуации на эту тему здравомыслием должны быть отброшены, а именно; всякая внешняя борьба – это борьба конкретно взятого индивидуума с самим собою, но зачем, для чего бороться с тем, что есть в человеке ценного, мне воистину трудно понять. Посему, язычество, так несправедливо обвиняемое на всем протяжении истории развития – весьма и весьма слабого причем – человеческого общества, действительно является более нравственным и моральным явлением по отношению к ближнему своему, чем словоблудие христианства, и маниакальная привязанность к больному сексуальному либидо: что мы и рассмотрим чуть ниже. В более обобщенном смысле слова, нам следует теперь уяснить, что сексуальность – это религиозность, и религиозность – это сексуальность. В более обширном смысле, последнее выглядит приблизительно так: Религиозность = Сексуальность = Воля к власти; и все это вместе пребывает в основе отдающей направленности нервно-психического либидо, и, в зависимости от степени испорченности этого инстинкта, в субъекте наблюдается его развращение (в обширнейшем смысле слова) или возвышенное одухотворение. По крайней мере, образ Иисуса у Ницше представляется, как «один из случаев мученичества ради познания любви – мученичества невинного и жаждущего сердца, не удовлетворяющегося человеческой любовью, жаждавшего только одной любви, желавшего быть любимым и жестоко, безумно обрушивавшегося на тех, кто отказывал ему в этой любви; история бедного, голодного и ненасытного в любви, который измыслил ад, чтобы посылать туда тех, кто не хотел любить его, и который, познав, наконец, человеческую любовь, должен был измыслить бога, чтобы Он был весь любовью, способностью любить, который сжалится, наконец, над человеческой любовью, видя, как она жалка и наивна! Кто так чувствует, кто так понимает любовь – тот ищет смерти».

Карамзин в своей «Истории», например, таким образом, противопоставляет языческую веру христианской: «Хотя Славяне признавали также и бытие единого Существа высочайшего, но праздного, беспечного в рассуждении судьбы мира, подобно божеству Эпикурову и Лукрециеву. О жизни за пределами гроба, столь любезной человеку, Вера не сообщала им никакого ясного понятия: одно земное было ее предметом. Освящая добродетель храбрости, великодушия, честности, гостеприимства, она способствовала благу гражданских обществ в их новости, но не могла удовольствовать сердца чувствительного и разума глубокомысленного. Напротив того, Христианство, представляя в едином невидимом Боге создателя и правителя вселенной, нежного отца людей, снисходительного к их слабостям и награждающего добрых — здесь миром и покоем совести, а там, за тьмою временной смерти, блаженством вечной жизни, — удовлетворяет всем главным потребностям души человеческой» (Т.1., Гл. IX). Увы, на деле оказывается все наоборот. Потому как, по определению, не может удовлетворить «всех главных потребностей души человеческой» то, что противостоит природной воли, которая есть мать людей живущих. Более того, о бессмертии человеческой души, повествует более язычество, ибо в древних славянах загробная жизнь воспринималась непосредственно; поэтому-то они и были великими и мужественными воинами, а жены их, — после смерти мужа, — сжигали себя на костре вместе с ним, дабы служить ему и в загробном мире. Прах же мертвых собирался в сосуды и устанавливался вдоль дорог для того, чтобы каждый помнил о смерти, и не видел в ней нечто такое, чего следует страшиться. Таким образом, был полностью сведен на нет страх перед смертью – этот бич сегодняшнего времени, который разбивает человечество изнутри, и даже великие умы заставляет задумываться о другой Вере – например, Толстой. Спрашивается, почему? Потому что христианство, как видимая, аморфная и оптимистичная форма не наполняет сущность русского человека, отличающегося от других наций, именно глубокомыслием, как верно заметил Карамзин, но, увы, христианству глубокомыслие не свойственно. Ибо, само понятие «глубокомыслие» определяет обращение разума к самым истокам природной естественности человека, к его воле – это и есть истинное глубокомыслие.

О нравах же славян Карамзин сообщает следующее (Т.,1., Гл. 3): «Сии люди, на войне жестокие, оставляя в Греческих владениях долговременную память ужасов ее, возвращались домой с одним своим природным добродушием. Современный Историк говорит, что они не знали ни лукавства, ни злости; хранили древнюю простоту нравов, не известную тогдашним Грекам; обходились с пленными дружелюбно и назначали всегда срок для их рабства, отдавая им на волю или выкупить себя и возвратиться в отечество, или жить с ними в свободе и братстве… Столь же единогласно хвалят летописи общее гостеприимство Славян, редкое в других землях и доныне весьма обыкновенное во всех Славянских: так следы древних обычаев сохраняются в течение многих веков, и самое отдаленное потомство наследует нравы своих предков. Всякий путешественник был для них как бы священным: встречали его с ласкою, угощали с радостию, провожали с благословением и сдавали друг другу на руки. Хозяин ответствовал народу за безопасность чужеземца, и кто не умел сберечь гостя от беды или неприятности, тому мстили соседи за сие оскорбление как за собственное. Славянин, выходя из дому, оставлял дверь отворенную и пищу готовую для странника. Купцы, ремесленники охотно посещали Славян, между которыми не было для них ни воров, ни разбойников; но бедному человеку, не имевшему способа хорошо угостить иностранца, позволялось украсть все нужное для того у соседа богатого: важный долг гостеприимства оправдывал и самое преступление… Древние писатели хвалят целомудрие не только жен, но и мужей Славянских. Требуя от невест доказательства их девственной непорочности, они считали за святую для себя обязанность быть верными супругам… Не зная выгод роскоши, которая сооружает палаты и выдумывает блестящие наружные украшения, древние Славяне в низких хижинах своих умели наслаждаться действием так называемых искусств изящных. Первая нужда людей есть пища и кров, вторая — удовольствие, и самые дикие народы ищут его в согласии звуков, веселящих душу посредством слуха. Северные Венеды в шестом веке сказывали Греческому Императору, что главное услаждение жизни их есть музыка и что они берут обыкновенно в путь с собою не оружие, а кифары или гусли, ими выдуманные… Сей народ, подобно всем иным, в начале гражданского бытия своего не знал выгод правления благоустроенного, не терпел ни властелинов, ни рабов в земле своей и думал, что свобода дикая, неограниченная есть главное добро человека. Хозяин господствовал в доме: отец над детьми, муж над женою, брат над сестрами; всякий строил себе хижину особенную, в некотором отдалении от прочих, чтобы жить спокойнее и безопаснее. Лес, ручей, поле составляли его область, в которую страшились зайти слабые и невооруженные. Каждое семейство было маленькою, независимою Республикою; но общие древние обычаи служили между ними некоторою гражданскою связию. В случаях важных единоплеменные сходились вместе советоваться о благе народном, уважая приговор старцев, сих живых книг опытности и благоразумия для народов диких; вместе также, предпринимая воинские походы, избирали Вождей, хотя, любя своевольство и боясь всякого принуждения, весьма ограничивали власть их и часто не повиновались им в самых битвах. Совершив общее дело и возвратясь домой, всякий опять считал себя большим и главою в своей хижине». Вот, в принципе то, что пребывает в воле человека, которую почему-то до сего времени не считали чем-то более важным, чем обыкновенный центр в человеке, ведающий его движениями. Христианство же со своими трудными для понимания простым человеком догматами, заменило естественную нравственность природы, на искусственную моральность добра и зла: на этакий род фантазерства, за которым каждый «верующий» всегда может спрятать свои грязные делишки. Так, например, сообщается у Карамзина (Т.,1., Гл. IX) по поводу того, каким образом послы христианские убеждали Владимира принять крещение, и что поначалу он им отвечал: «Первые Послы были от Волжских или Камских Болгаров. На восточных и южных берегах Каспийского моря уже давно господствовала Вера Магометанская, утвержденная там счастливым оружием Аравитян: Болгары приняли оную и хотели сообщить Владимиру. Описание Магометова рая и цветущих гурий пленило воображение сластолюбивого Князя; но обрезание казалось ему ненавистным обрядом и запрещение пить вино — уставом безрассудным. Вино, сказал он, есть веселие для Русских; не можем быть без него. — Послы Немецких Католиков говорили ему о величии невидимого Вседержителя и ничтожности идолов. Князь ответствовал им: Идите обратно; отцы наши не принимали Веры от Папы. Выслушав Иудеев, он спросил, где их отечество? «В Иерусалиме, — ответствовали проповедники: — но Бог во гневе своем расточил нас по землям чуждым». И вы, наказываемые Богом, дерзаете учить других? сказал Владимир: мы не хотим, подобно вам, лишиться своего отечества. — Наконец, безымянный Философ, присланный Греками, опровергнув в немногих словах другие Веры, рассказал Владимиру все содержание Библии, Ветхого и Нового Завета: Историю творения, рая, греха, первых людей, потопа, народа избранного, искупления, Христианства, семи Соборов, и в заключение показал ему картину Страшного Суда с изображением праведных, идущих в рай, и грешных, осужденных на вечную муку. Пораженный сим зрелищем, Владимир вздохнул и сказал: «Благо добродетельным и горе злым!» Крестися, — ответствовал Философ, — и будешь в раю с первыми«. Или у Одоевского, после его личного знакомства с «гнилым Западом», находим следующее: «а все-таки русский человек — первый в Европе не только по способностям, которые дала ему природа даром, но и по чувству любви, которое чудным образом в нем сохранилось, несмотря на недостаток просвещения, несмотря на превратное преподавание религиозных начал, обращенное лишь на обрядность, а не на внутреннее улучшение».

Итак, нам необходимо резюмировать следующее: Самая лучшая Библия для любого русского – это «История государства Российского». Потому что, абсурдно, бестолково и глупо учиться нравственности, моральности и, что еще забавнее, верить в «историю государства Израильского», — которого, в натуральном виде, не было до середины XX века. Посему, Вера человека есть естественное свойство его Воли, верующая в Волю природы той страны, где он родился. То есть, верить по большому счету необходимо не в будущие райские кущи, — что свойственно рассудку, — а в традиции своих предков, в святость рода русского, в вольность славянского духа, в память о делах великих – короче говоря, во все то, чем, возможно, гордиться и что нужно чтить, сохранять и преумножать. Такая Вера, имеется внутри каждого русского; она есть содержание того мыльного христианского пузыря, который обволакивает своею прогнившей химерой, истинную народную веру в Волю природы русской, которую и возможно называть разумной. Особенно это относится к правителям российским, по обыкновению своему, смотрящих постоянно вперед и в будущее, забывая при этом о прошлом и истинном. Ведь, верить в дела предков, и поступать по совести, по опыту мудрому; ощущать свою мистическую сопричастность великому разве не достаточное основание для веры истинной и естественной? А вера в будущее ничто, разве не есть, вера лживая и заблудившаяся? Именно так: ибо, вся нравственность и моральность, то есть добродетельность в обширнейшем смысле, пребывает вечно в воле, или, другими словами, воля и есть добродетель. Но, переходя, посредствам аффекта, в рассудочную и психическую сферу человека, подобно энергии меняется на противоположные качества – на безнравственность, аморальность и натуральную звероподобную дикость, алчущую, завистливую, замешанную на религиозном, или суеверном, страхе. Ибо, более варварскими и жестокими средствами насаждалось христианство на всем имеющимся пространстве ее существования: более того, не язычниками ли для нас, для русских, являются все те, кто не славянского племени аналогично тому, как мы для них являемся язычниками? Вот так, люди все рождаются чистыми и нравственными, ибо вышедшие из рук Творца, иными быть и не могут; но, сотворенная руками человеческими религия, делает их хуже, чем животные: делает их нравственно и духовно грязными, зато внешне чистыми и прекрасными. И абсолютно неизвестно чего бы наше государство имело более, блага или зла, не приняв христианства. Но возможно бы «не боясь ни хищности людей, ни гнева богов, — выражаясь словами Тацита, — мы приобрели бы самое редкое в мире благо: счастливую от судьбы независимость!».

Таким образом, душа должна быть обращена к Воле, которая одна является источником озарения и которая должна быть познана, если мы хотим хоть что-то понять. В философии Воля рассматривается в первую очередь, поскольку она есть прежде всех вещей и идей. Воля познается во всем, ибо она создала все. Если же есть необходимость в доказательствах, то они во всем: в движении мира, устройство, порядок и красота которого являются признаками ее присутствия; в существовании конечных, зависимых вещей, ибо для их существования необходим бесконечный природный изобретатель; но самое главное — в природе и устройстве человеческой мысли. Однако все виды доказательств служат лишь для того, чтобы открыть истину, которую любой человек может открыть в себе самом. Воля присутствует и может быть узнана как в устройстве и движении мира, так и в устройстве и движении человеческой души. В божественном свете душа познает неизменные истины. Это знание совершенно отлично от знания ощущениями, поскольку ощущения имеют дело с частными, множественными, меняющимися предметами, в то время, как мысль Воли движется среди неделимых и вечных. Более того, никакое действительное познание не может происходить из ощущения, поскольку только движение тела может воздействовать на душу; ибо только из Воли, возможно, мыслить происхождение души, даже если это Воля в природе. Следовательно, низшее влияет на высшее, или от глубокого и целого зависит поверхностное и множественное. Научиться — значит понять и быть в состоянии реагировать на внешний опыт. Человек не должен подвергаться воздействию идеи или получать ее откуда-то, но она должна вырастать из него самого, как будто всегда там дремала, то есть из Воли. Никто ничему не учится извне, поскольку мысль производится телом. Душа всегда извлекает истину из себя самой, даже если кажется, что она ее открыла. Истина для каждой личности — его собственная истина. «Ничто не проникает в душу извне, но герметически закупоренные индивидуальности имеют род соглашения друг с другом на обладание истиной». Следовательно, изнутри индивидуальности, из Воли, все проникает в душу, и далее в разум. Присутствие Воли, не видимое мысли, и есть сама Истина. Поэтому сам факт мысли указывает на присутствие Воли. Нельзя видеть без света, хотя свет не виден, и потому нет сомнений, что если ты видишь, значит светло. Так же, если знаешь, что Воля существует, не важно, знаешь ли ты Волю или нет. Центральными осями изучения, как жизни, так и философии должна быть Воля, поскольку всякое изучение есть часть познания Воли.

В свете этого неудивительно, что философия стала принимать очертания, согласующиеся с божественной природой. Как и Божественная Троица, философия состоит из трех частей. Даже отвергая Троицу, философы обнаруживали тройственное деление ее на физику, логику и этику. Посему, Воля — причина всего сущего, всякой истины, всякой благодати. Все вещи вначале были созданы природной Волей к жизни как сплетение элементов, и они развиваются и проявляются только тогда, когда появляются подходящие условия. Мир расцветает из простейших элементов, как дерево из семечки. И, чтобы сделать троичность полной, — как движение тел есть рост первопричин, заданных Волей, как знание истины есть знание в свете Воли, так и цель добра — постоянная потребность в милости Воли. Высшая благодать — это высшая истина. Этическая проблема — это проблема того, что ищет душа, ища Волю, и как она приходит к этим поискам. По этим же причинам, счастливая жизнь — не что иное, как наслаждение истиной, что означает наслаждение Волей, которая есть истина и озарение. Душа ищет не только знание, которое истинно, — если оно не истинно, оно не удовлетворит душу, — нет, оно должно быть так истинно, чтобы могло поставить конец всем поискам. Душа ищет с помощью несовершенных доктрин истины, в которых бы нашла ответ. Причина всякого движения — истина, которая присутствует в нашей памяти, но превосходит ее. Она присутствует, не становясь ее частью, поскольку мы меняемся, а истина непреложна. Поэтому движение к Воле возможно только через присутствие в душе идеи Воли. Различие между мудростью и знанием, между тем, чему разум может научиться от вечного, и тем, чему он может научиться от преходящего, и человек волен выбрать телесный мир изменчивых вещей или вдохновиться поисками Воли. Спасение может придти только с любовью к Воле; полюбить ее можно, лишь обратив к ней свой разум. Но если она узнана, она не может быть не любима. Всякое знание должно вести к Воле и потому к любви к ней. Рассудок в мудрости и душа в нравственном движении Воли — вот пути к Спасению. Таким образом, на кресте в образе Христа, действительно, распята Воля! – как говорил Шопенгауэр применительно к своей философии.

Глава XIV. О диалектическом материализме Ленина

Прежде чем рассматривать указанную тему по существу нам необходимо вернуться чуть назад, и дать краткое определение веры в бога, которое позволит нам с большей долей вероятности адекватно воспринимать путаное изложение этой «философской» системы прошлого века. В предыдущей главе, я мимоходом, уже затрагивал связь ленинской философии с теизмом и спинозизмом, что в этой главе собираюсь обосновать. Ведь, великий вождь пролетариата, во всю мощь своей тавтологии называл себя ярым атеистом, вел борьбу с церковью и религией, считая ее созданной государством, для порабощения и угнетения народных масс. То есть, борьба эта сводилась к вражде с попами и священниками, в большей мере, чем с сущностью самой религии. Следовательно, такая борьба аналогична той, которую ведут два быка, за право руководить стадом коров – как, впрочем, и во всех отношениях в коллективном (стадном) животном мире. Если смотреть с этой точки зрения на данную проблему, присовокупив сюда еще и физическое правило электричества, которое указывает, что одноименные заряды отталкиваются, а разноименные притягиваются, то нам очевидным образом становится понятным, что одноименные заряды, в этом случае, есть церковная власть и идеологи диалектического материализма. Вскрыть эту связь является первейшей задачей данного изложения, ибо вследствие такового, перед нами станет вопрос: является ли лживость в употреблении терминов для обоснования тех или иных отношений мира для диалектиков материализма свойством темперамента? Если да, то они употребляют ложь бессознательно. Если нет, то эта ложь сознательная, — тогда данное учение необходимо удалить из разряда философских и перевести в разряд лженаучного творчества, а всех, оставшихся представителей этой una grandisima tonteria, необходимо гнать из тех кабинетов, которые они незаконным образом занимают. Словом, нам необходимо разъяснить связь диалектического материализма с Ветхим Заветом, и как следствие этого, с иудаизмом, являющимся корнем спинозизма; если же брать применительно к сегодняшнему дню, то и американского демократизма.

Итак, бог – это нечто, находящееся везде в окружающем нас мире; все происходит на земле и с человеком по его доброй или злой воле; во все дела человека он незримой рукой вносит изменения, поэтому только ему ведомы причины тех или иных явлений; также его обыкновенно принято соотносить с природой в обширнейшем смысле этого слова, в которой человек является ничтожно малой частью, его целого и бесконечного образования; также он разумен, ибо все, что создано природой и провидением – разумно, целесообразно и гармонично; определить его сущность в понятиях и словах крайне затруднительно, — вернее, невозможно; в боге, посему, возможно обрести свободу, если идти путем его познания; имен бог имеет великое множество, которые нет смысла здесь перечислять. Вот в краткой форме то, чему необходимо следовать в своих действиях человеку, чтобы называться теистом с объективной точки зрения.

Далее: Теперь приступим к краткому рассмотрению диалектического материализма и его основных категорий, которые изложены в труде Ленина «Материализм и эмпириокритицизм». В нем так говорится: «В своем «Людвиге Фейербахе» Энгельс объявляет основными философскими направлениями материализм и идеализм. Материализм берет природу за первичное, дух — за вторичное, на первое место ставит бытие, на второе – мышление». Далее, Ленин пишет так: «Итак, материалистическая теория, теория отражения предметов мыслью, изложена здесь с полнейшей ясностью: вне нас существуют вещи. Наши восприятия и представления — образы их. Проверка этих образов, отделение истинных от ложных дается практикой». А из слов Энгельса яснее ясного видно, что для материалиста реальное бытие лежит за пределами «чувственных восприятий», впечатлений и представлений человека. Следующее: «Кажется, это ясно? Мир в себе есть мир существующий без нас. Это — материализм Фейербаха, как материализм XVII века, оспариваемый епископом Беркли, состоял в признании «объектов самих по себе», существующих вне нашего сознания. «An sich» (само по себе или «в себе») Фейербаха прямо противоположно «An sich» Канта: вспомните вышеприведенную цитату из Фейербаха, обвиняющего Канта в том, что для него «вещь в себе» есть «абстракция без реальности». Для Фейербаха «вещь в себе» есть «абстракция с реальностью», т. е. существующий вне нас мир, вполне познаваемый, ничем принципиально не отличающийся от «явления»». Отдельно полюбопытствуем у Фейербаха, что есть явление, как не само по себе представление? В каком месте собирается диалектик познавать мир, если цепь заблуждений науки за последние столетия ее развития ни на йоту, ни приблизили нас к познанию мира? Следовательно, познание мира у Фейербаха полагается в возможности (в желаниях); но возможно многое, что никогда не становится действительным – тем более желание самого Фейербаха есть его субъективное право, которое к миру имеет такое же отношение как рыба к луне. Ленин же подхватывает самоуничижительную песню сотоварища, жалобно, бормоча под нос псалмы типа: «Предметы наших представлений отличаются от наших представлений, вещь в себе отличается от вещи для нас, ибо последняя — только часть или одна сторона первой, как сам человек — лишь одна частичка отражаемой в его представлениях природы». Надо же! Ленин – это маленькая частичка, отражаемая в его представлениях о боге – вот так необходимо говорить деятелю гнусной политэкономии, которого в детстве наказывали определением в заточение в пустую комнату с книжкой, для прочтения в наказание. Но Фейербах пошел дальше своего ученика: «…Так и человек есть существо природы (Naturwesen), подобно солнцу, звезде, растению, животному, камню, но, тем не менее, он отличается от природы и, следовательно, природа в голове и в сердце человека отличается от природы вне человеческой головы и вне человеческого сердца». Заметьте, как он вовремя сделал поправку, на столь вопиющую наглость: вслух высказать свое тождество с богом, но вторую часть предложения все же дописал. Далее, Ленин призывает на помощь Гегеля, и вот «любимчик» Шопенгауэра выдает: «Для эмпиризма вообще внешнее (das Ausserliche) есть истинное, и если затем эмпиризм допускает что-либо сверхчувственное, то он отрицает познаваемость его (soll doch eine Erkenntnis desselben (d. h. des Ubersinnlichen) nicht statt finden konnen) и считает необходимым держаться исключительно того, что принадлежит к восприятию (das der Wahrnehmung Angehorige). Эта основная посылка дала, однако в своем последовательном развитии (Durchfuhrung) то, что впоследствии было названо материализмом. Для этого материализма материя, как таковая, есть истинно-объективное (das wahrhaft Objektive)». Опыт у диалектиков, таким образом, выглядит: «Не из себя философствовать (nicht aus uns herausphilosophieren), — говорит он (Мах) в «Механике» (3-е нем. изд., 1897, S. 14), — а из опыта брать». Опыт здесь противополагается философствованию из себя, т. е. толкуется как нечто объективное, извне данное человеку, толкуется материалистически». Конечно, если голова пуста, как там возьмешь то, чем можно философствовать. Лучше уж переписать у Спинозы или Фейербаха с Гегелем, а можно и у всех понемногу: с миру по нитке и голый оденется – по строчке от каждого на пятьдесят пять томов Собрания сочинений хватит. А вот так говорит Фейербах по поводу теизма: «Теизм прямо заключает от случайности порядка, целесообразности и закономерности природы к их произвольному происхождению, к бытию существа, отличного от природы и вносящего порядок, целесообразность и закономерность в природу, самое по себе (an sich) хаотичную (dissolute), чуждую всякой определенности. Разум теистов… есть разум, находящийся в противоречии с природой, абсолютно лишенный понимания сущности природы. Разум теистов разрывает природу на два существа, — одно материальное, другое формальное или духовное» (Werke, VII. Band, 1903, S. 518-520<<*104>>). Какой бред, не правда ли. Но обратите внимание на последнее предложение, где разум теистов разрывает природу на материальное – собственно говоря, на то же, что и разрывает Ленин и Фейербах, они же, если мне не изменяет память материалисты – а другое, прямо как по «Феноменологии гегелевского духа», разрывается на духовное. Но Владимир Ильич понимает последнее по другому, а именно так: «Итак, Фейербах признает объективную закономерность в природе, объективную причинность, отражаемую лишь приблизительно верно человеческими представлениями о порядке, законе и проч. Признание объективной закономерности природы находится у Фейербаха в неразрывной связи с признанием объективной реальности внешнего мира, предметов, тел, вещей, отражаемых нашим сознанием. Взгляды Фейербаха — последовательно материалистические. И всякие иные взгляды, вернее, иную философскую линию в вопросе о причинности, отрицание объективной закономерности, причинности, необходимости в природе, Фейербах справедливо относит к направлению фидеизма. Ибо ясно, в самом деле, что субъективистская линия в вопросе о причинности, выведение порядка и необходимости природы не из внешнего объективного мира, а из сознания, из разума, из логики и т. п. не только отрывает человеческий разум от природы, не только противопоставляет первый второй, но делает природу частью разума, вместо того, чтобы разум считать частичкой природы. Субъективистская линия в вопросе о причинности есть философский идеализм (к разновидностям которого относятся теории причинности и Юма и Канта), т. е. более или менее ослабленный, разжиженный фидеизм. Признание объективной закономерности природы и приблизительно верного отражения этой закономерности в голове человека есть материализм (и, как следствие этого, теизм (Курсив мой Р.С.))». А на то, что у Ленина вообще отсутствует какое-либо вразумительное (врожденное) понятие о причинно-следственных связях указывает его сопоставление и отождествление теорий Юма и Канта, которые, по сути своей, являются абсолютными противоположностями. В этой связи нам лучше послушать самого Канта, который в «Пролегоменах» так говорит: «Я охотно признаюсь: указание Давида Юма было именно тем, что впервые – много лет тому назад – прервало мою догматическую дремоту и дало моим изысканиям в области спекулятивной философии совершенно иное направление. Но я отнюдь не последовал за ним в его выводах, появившихся только оттого, что он не представил себе всей своей задачи в целом, а наткнулся лишь на одну ее часть, которая, если не принимать в соображение целое, не может доставить никаких данных для решения. Когда начинаешь с обоснованной, хотя и незаконченной, мысли, доставшейся нам от другого, то при дальнейшем размышлении можно надеяться пойти дальше того проницательного мужа, которому мы обязаны первой искрой этого света».

По проблеме пространства и времени Ленин, вновь прибегает к помощи Фейербаха, и говорит его словами: «Пространство и время — не простые формы явлений, а объективно-реальные формы бытия. В мире нет ничего, кроме движущейся материи, и движущаяся материя не может двигаться иначе, как в пространстве и во времени. Человеческие представления о пространстве и времени относительны, но из этих относительных представлений складывается абсолютная истина, эти относительные представления, развиваясь, идут по линии абсолютной истины, приближаются к ней». Американцы провели эксперимент, в котором испытуемый находился несколько дней в очках изменяющих изображение объективного мира на противоположное. Через пять дней испытуемый адаптировался к своему новому видению мира и вполне прилично начал двигаться и существовать в нем, хотя объективный мир сам по себе не изменился. Все время эксперимента очки он с себя не снимал. То есть, он ощущал другое пространство, и другой мир, что никак не мешало ему существовать. Следовательно, как пространство, так и время, есть субъективные ощущения, которые и определяют бытие человека в мире. Значит, какое видение – таковой и мир. Ленин же говорит так: «На самом деле как раз наоборот: наш «опыт» и наше познание все более приспособляются к объективному пространству и времени, все правильнее и глубже их отражая«. Оказывается, что не совсем так: все правильнее и глубже их отражая – есть заблуждение, которое мы и обосновали выше.

По поводу свободы и необходимости Энгельс говорит: «Гегель первый правильно представил соотношение свободы и необходимости. Для него свобода есть познание необходимости. «Слепа необходимость, лишь, поскольку она не понята«. Не в воображаемой независимости от законов природы заключается свобода, а в познании этих законов и в основанной на этом знании возможности планомерно заставлять законы природы действовать для определенных целей. Это относится как к законам внешней природы, так и к законам, управляющим телесным и духовным бытием самого человека, — два класса законов, которые мы можем отделять один от другого самое большее в нашем представлении, отнюдь не в действительности. Свобода воли означает, следовательно, не что иное, как способность принимать решения со знанием дела. Таким образом, чем свободнее суждение человека по отношению к определенному вопросу, с тем большей необходимостью будет определяться содержание этого суждения… Свобода состоит в основанном на познании необходимостей природы (Naturnotwendigkeiten) господстве над нами самими и над внешней природой»… (с. 112-113 пятого нем. изд.)». Ленин комментирует это так: «Энгельс берет познание и волю человека — с одной стороны, необходимость природы — с другой, и вместо всякого определения, всякой дефиниции, просто говорит, что необходимость природы есть первичное, а воля и сознание человека — вторичное. Последние должны, неизбежно и необходимо должны, приспособляться к первой; Энгельс не сомневается в существовании «слепой необходимости». Он признает существование необходимости, не познанной человеком». То есть, все во власти внешнего бога, имя которого «Необходимость». И последнее, в завершение этого краткого ретроспективного анализа, представляю следующее высказывание диалектического теиста, скрывающего свою истинную сущность под маской атеизма. Вот оно: «У Энгельса вся живая человеческая практика врывается в самое теорию познания, давая объективный критерий истины: пока мы не знаем закона природы, он, существуя и действуя помимо, вне нашего познания, делает нас рабами «слепой необходимости». Раз мы узнали этот закон, действующий (как тысячи раз повторял Маркс) независимо от нашей воли и от нашего сознания, — мы господа природы. Господство над природой, проявляющее себя в практике человечества, есть результат объективно-верного отражения в голове человека явлений и процессов природы, есть доказательство того, что это отражение (в пределах того, что показывает нам практика) есть объективная, абсолютная, вечная истина». Увы, Закон Природы, так еще и не узнан, и не познан, и не познается никогда, следовательно, все диалектики рабы природы и таковыми останутся вечно, покуда эти законы не начнут искать в самих себе. Тем более не понятно, как Маркс собирается искать законы, которые находятся вне нашего сознания и нашей воли?? Если только спросить у свиньи, так она вряд ли ответит. Посему, Фейербаха, диалектикам материализма, в свое время, следовало брать в пример, а именно, в том смысле, в котором указывается о нем в его биографии: «Лишившись преподавательской работы, Фейербах напряженно продолжает изучать историю новой философии. В результате в 1833 году выходит первый, а в 1837 и 1838 годах второй и третий тома его «Истории новой философии»… Он никогда не переставал учиться, критически пересматривать, исправлять ошибки и заблуждения…Фейербах считает, что философия должна исходить из чувственных данных и заключить союз с естествознанием. Философия заменяет религию, давая людям вместо утешения понимание своих реальных возможностей в деле достижения счастья. Она должна быть антропологией, то есть учением о человеке. Новая философия, под которой Фейербах понимает свою систему философии, рассматривает и человека, и природу как единственный предмет философии, превращая, следовательно, антропологию, в том числе и физиологию, в универсальную науку«. Вот путь, по которому должен идти настоящий диалектик, путем отшельника и мыслителя, а не путем преобразователя природы. Преобразуй самого себя – говорит Руссо – затем приступай к воспитанию других.

Итак, связь диалектического материализма со спинозизмом, уже до меня установленная (о чем я говорил ранее), очевидна. Теперь, нужно лишь посмотреть на спинозизм другими глазами, чтобы понять происхождение его из Ветхого Завета мы обратимся к Шопенгауэру, который в заключение «Мир как воля. Дополнения» так говорит: «У Спинозы его вечная субстанция как внутренняя сущность мира, которую он сам называет Deus, по своему моральному характеру и значению считается Иеговой, Богом-Творцом, который восхищен своим творением и находит, что все Ему прекрасно удалось. Спиноза тем самым лишил Его только личности. Для него, таким образом, мир и все в мире прекрасно, как и должно быть, и поэтому человеку остается только «жить, действовать, сохранять свое существование на основе стремления к собственной пользе»; человек должен наслаждаться жизнью, пока он жив, совершенно в духе Екклесиаста (9:7-10). Одним словом, это явный оптимизм; вот почему этическая сторона учения Спинозы слаба, как и в Ветхом Завете; она даже неверна, а иногда возмутительна…Спиноза не смог преодолеть иудаизма. Совершенно еврейский характер, в соединении с пантеизмом нелепый и отвратительный, показывает его презрение к животным, которых он считает просто вещами для нашего пользования без всяких прав на существование». Здесь, говоря одним словом, и сокрыта сущность диалектического атеизма, а именно; его слепой религиозности, замешанной на фаталистическом фанатизме, то есть, страхом перед богом, ибо страх божий пребывает в глазах диалектиков – перефразируя Сираха, можно так сказать.

С другой стороны, мы должны себе четко уяснить, что диалектический материализм, как идейная основа коммунизма и всех гнусных его последствий, которые нашей стране по несчастью пришлось созерцать на протяжение века своей истории, является натуральным психическим микробом сродни таковому же, только в религиозной форме. О чем Бехтерев сообщает так: «Когда имеется достаточно условий для того, чтобы данное внушение получило отклик в умах людей, последнее воздействует на народные массы в том или другом направлении соответственно своему содержанию. Так как наши народные массы по своей неразвитости еще содержат немало грубых инстинктов и в то же время им доступно сознание высоконравственных начал, усваиваемых главным образом благодаря религии и воспитанию в духе общей государственной идеи, то естественно, что путем внушения народные массы могут быть направляемы как к самым безнравственным и жестоким поступкам, так и к великим историческим подвигам. Поэтому-то и организованные толпы, как известно, нередко проявляют свою деятельность далеко не соответственно тем целям, во имя которых они сформировались. Достаточно, чтобы кто-нибудь возбудил в толпе низменные инстинкты, и толпа, объединяющаяся благодаря возвышенным целям, становится в полном смысле слова зверем, жестокость которого может превзойти всякое вероятие». И далее: «При этом однако забывают о внушении, этой важной силе, которая независимо от силы ума и энергии служит могучим орудием в руках счастливо одаренных от природы натур, как бы созданных быть руководителями народных масс. Нельзя конечно отрицать, что личность сама по себе является отражением данной среды и эпохи, нельзя также отрицать и того, что ни одно историческое событие не может осуществиться, коль скоро не имеется для того достаточно подготовленной почвы и благоприятствующих условий, но также несомненно и то, что в руках известных публицистов, в руках блестящих ораторов, в руках прославленных демагогов и любимцев народа, в руках знаменитых полководцев и великих правителей при собственном богатстве их умственных способностей имеется еще та могучая сила, которая может объединять народные массы для одной общей цели и которая способна увлечь их на подвиг и повести к событиям, последствия которых отражаются на целом ряде грядущих поколений…Как в биологической жизни отдельных лиц и целых обществ в зависимости от тех или других благоприятных условий играет известную роль микроб физический, будучи, благодаря своей индивидуальной организации и биологическим свойствам, то фактором полезным, то вредным и смертельным, уносящим тысячи жертв, так и психический микроб, или внушение, в зависимости от своего внутреннего содержания может быть фактором в высшей степени полезным или же вредным и губительным…Не подлежит вообще никакому сомнению, что объединенные известной мыслью народные массы ничуть не являются только суммой составляющих их элементов, как иногда принимают, так как здесь дело не идет об одном только случайном объединении, но о психическом объединении, поддерживаемом и укрепляемом главнейшим образом благодаря взаимовнушению».

Глава XV. О философии Артура Шопенгауэра

Мир, по Шопенгауэру, есть всецело наше субъективное представление, и наше представление есть мир. В силу этого, философия Шопенгауэра, является идеалистической в ее связи с проблемой отношения идеального к реальному, то есть мира в сознании к миру вне сознания, наряду с проблемой нравственной свободы. «Это условие, — пишет он, — которому неотвратимо подчиняется бытие мира, накладывает на него, несмотря на всю его эмпирическую реальность, печать идеальности и, следовательно, чистой видимости (явления), и оттого мир, по крайней мере, с одной стороны, надо признать родственным сновидению и даже принадлежащим к одному с ним классу. Ибо та функция мозга, которая во время сна, словно по волшебству, создает совершенно объективный, созерцательный, даже ощутимый мир, должна принимать такое же точное участие в представлении объективного мира наяву. Оба мира, хотя и различные по своей материи, очевидно, отлиты из одной и той же формы, и эта форма – интеллект, функция мозга». В этом отношении Шопенгауэр был согласен с философией Беркли, который пришел в своих суждениях – вслед за Декартом – к идеализму; то есть к признанию того, что расположенный в пространстве объективный, материальный мир вообще как таковой существует, безусловно, только в нашем представлении и что неправильно приписывать ему как таковому бытие вне всякого представления и независимо от познающего субъекта. Отсюда Шопенгауэр и выводит, что истинная философия, во всяком случае, должна быть идеалистической. Он так говорит: «Ибо нет ничего более достоверного, чем то, что никто не в состоянии выйти за собственные пределы, для того чтобы непосредственно отождествиться с отличным от него вещами: все, о чем каждый из нас имеет достоверное знание, находится в нашем сознании» и далее: «Только сознание дано непосредственно, и потому основа философии ограничена фактами сознания, то есть философия по существу идеалистична…Ибо то, что объективное бытие вещей обусловлено тем, что их представляет, и что, следовательно, объективный мир существует только как представление». То есть, здесь утверждается, что объективное как таковое всегда находится в сознании субъекта, и есть его представление, которое обусловлено, по определению, субъектом и сверх того еще и формами представления, которые принадлежат субъекту, а не объекту. При этом Шопенгауэр различает два вида существования: первое – обусловлено познающим, которое всегда есть существование в пространстве, т.е. существование чего-то протяженного и действенного, следовательно, существование познанное, другими словами, существование для другого: второе – существование для себя, которое в качестве такового в субъекте не нуждается, т.е. существование вещи в самой себе, которая как таковая не может быть объектом. Следовательно, то, что находится в пространстве и времени, не может быть объектом, значит, бытие вещей в себе не может быть объективным, а может быть только метафизическим, поэтому объективный мир у Шопенгауэра существует только как представление. Полемизируя с реалистами, он обосновывает свои взгляды так: «По мнению реалистов, мир, каким мы его познаем, может существовать и независимо от нашего познания. Устраним же из мира все познающие существа, оставив лишь неорганическую и растительную природу. Останутся скалы, деревья, ручьи и голубое небо. Пусть солнце, луна и звезды по-прежнему освещают этот мир, хотя, конечно напрасно, так как нет глаза, который бы их видел. Но поместим сюда познающее существо. В мозгу этого существа мир возникает еще раз и повторяется в сознании точно таким же, каким он был раньше вне его. Теперь к первому миру добавился второй, который, хотя и совершенно отделен от первого, абсолютно похож на него. Точно такой же, как объективный мир в объективном бесконечном пространстве, возникает теперь в субъективном познанном пространстве субъективный мир созерцания. Но при этом второй мир превосходит первый знанием того, что пространство вне его бесконечно. Он может даже заранее правильно и точно определить всю закономерность всех возможных в пространстве и еще не реализовавшихся отношений и возможностей, а также предсказать течение времени и отношение причины к действию, которое предопределяет изменения во внешнем мире…абсолютно объективный мир вне мозга, независимый от него и предшествующий всякому познанию, что этот мир, который мы, как нам казалось, мыслили первоначально, на самом деле был уже именно второй, субъективно познанный мир созерцания, единственный мир, который мы действительно в состоянии мыслить. Из этого само собой следует предположение, что мир, каким мы его знаем, существует тоже лишь для нашего познания, т.е. только в представлении, и не существует еще и вторично, вне последнего. В соответствии с этим предположением вещь в себе (по Шопенгауэру – воля), т.е. нечто существующее независимо от нашего и всякого другого познания, следует определить как нечто совершенно отличное от представления и всех его атрибутов, т.е. от объективности вообще». Критически оценивая некоторые идеи Канта, Шопенгауэр воспринял многие взгляды великого мыслителя, в частности кантовскую теорию пространства и времени как субъективных априорных форм чувственности и причинности как категории рассудка. Основываясь на взглядах Юма, он раскрывает закон причинности (каузальности), который находился в оппозиции к преобладающему в то время мнению, что причина и действие одновременны. Полное содержание закона причинности в двух словах можно изложить так: «Всякое изменение в материальном мире может наступить лишь в том случае, если ему непосредственно предшествовало другое изменение». То есть, последовательность изменений строго определена и необратима, и каждое из этих изменений называется по отношению к следующему за ним действием, по отношению же к предшествующему – причиной. Одновременными же у Шопенгауэра, являются акт воли и действия, потому что между ними нет отношения последовательности. Первичным, в этой связи, он объявляет волю, а вторичным – интеллект, который «находится на службе воле».

Согласно Шопенгауэру, истина в том, что мир, помимо представления, – есть воля, а именно воля к жизни и ее продолжению. Кант утверждал, что последняя реальность (noumenon, вещь в себе) непознаваема; Шопенгауэр настаивал, что наше знание о ней является непосредственным: она есть не что иное, как наша собственная неутолимая и мучительная воля, или желание. Эта воля, существование которой мы осознаем непосредственно внутри себя, также одушевляет всю природу. Мы не только чувствуем волю в себе самих, но и воспринимаем ее в объективации, т.е. как развернутую во времени и пространстве (principium individuationis). В неорганическом мире воля проявляется в конфликте природных стихий. Она восходит от растений и животных к человеку по все более высоким ступеням объективации и определяется множеством все более специфичных законов. Каждый организм приближается к идеям (в платоновском смысле), отражением которых он является, и чем он ближе к идеальному образцу, тем прекраснее. В своей работе «О природе воли» Шопенгауэр так говорит: «Прежде всего надо различать волю и произвол и понимать, что воля может существовать и без произвола, что, впрочем, предполагает вся моя философия. Произволом воля называется тогда, когда ее освещает познание и, следовательно, ее движущими причинами становятся мотивы, т. е. представления. А это в объективном выражении значит, что произволом она называется, когда воздействие извне, служащее причиной акта, опосредствованно мозгом. Мотив может быть определен как внешнее раздражение, под воздействием которого в мозгу возникает образ, и при его посредстве воля совершает действие, внешнее действие тела», и далее там же: «Следовательно, во-первых, я полагаю волю как вещь в себе, как нечто совершенно первичное; во-вторых, — ее простую зримость, объективацию, тело; и, в-третьих, — познание как простую функцию части этого тела. Эта часть есть сама объективированное (ставшее представлением) воление познавать, поскольку воля нуждается для своих целей в познании. Эта функция, в свою очередь, обусловливает весь мир как представление, тем самым и тело, поскольку оно — созерцаемый объект, даже материю вообще, имеющуюся лишь в представлении. Ибо объективный мир без субъекта, в сознании которого он находится, — по должном размышлении нечто просто немыслимое. Таким образом, познание и материя (субъект и объект) существуют только относительно друг друга и составляют явление». И далее (с.377): «С точки зрения моего учения, все тело – сама воля, представляющаяся мозгом и, следовательно, перенявшая его познавательные формы. Отсюда следует, что воля равномерно расположена по всему телу, что можно доказать так: органические функции не в меньшей мере, чем животные, — ее компетенция. Но как же согласовать с этим то, что произвольные движения, эти самые несомненные выражения воли, все же, очевидно, происходят из мозга и лишь затем, через спинной мозг, доходят до нервных стволов, которые, наконец, приводят в действия части тела, а если же они перерезаны или парализованы, то нет никакой возможности произвольного движения? Не следует ли из этого, что воля, как и интеллект, расположена исключительно в мозгу и составляет простую функцию мозга. Тем не менее, это не так, поскольку все тело и сейчас, и в будущем – проявления воли и интуиции, т.е. оно являет собой саму волю, представляемую благодаря мозговой функции в качестве объекта».

Далее: Царство платоновских идей у Шопенгауэра представляет собой высшую объективацию воли. В отличие от феноменального мира, здесь нет времени, пространства, изменения. Вечные и бесстрастные идеи, составляющие сущность изменчивых явлений и познаваемые только в созерцании, становятся темой всего изобразительного искусства. Следующей ступенью является поэзия. Музыка же не является отражением идей, скорее она – отражение самой воли. Эстетический опыт представляет собой незаинтересованное созерцание, оставляющее в стороне все «почему», «по какой причине», «для чего». Таким образом, искусство дает возможность временной передышки от непрестанной борьбы и разочарований, присущих этому миру. Буддисты, которыми Шопенгауэр восхищался, принимали мировое зло за нечто само собой разумеющееся. Философия буддизма оказала огромное влияние на его творчество, особенно той ее части, которая излагала учение о загробной жизни, что даже его ученик Ницше в «По ту сторону добра и зла» назвал его — «не немцем [36]». Человеческие желания, настаивал Шопенгауэр, бесконечны, и удовлетворить их невозможно. На место удовлетворенного желания заступают десять других, и даже если бы все желания были удовлетворены, результатом была бы лишь скука. При этом Шопенгауэр замечает, что цели часто достигают после долгих лет борьбы, а удовлетворение длится краткий миг. Боль, говорил философ, позитивна, удовольствие негативно, это всего лишь временное облегчение. Иначе говоря, наш мир – наихудший из всех возможных миров, и если бы он был еще хуже, никто не захотел бы в нем жить. От борьбы и боли можно спастись тремя способами. Первый – созерцание произведений творческого гения, в которых отражаются вечные идеи. Этот путь приносит временное облегчение. Второй – моральная жизнь, уменьшающая страдание, поскольку главной добродетелью является сострадание, т.е. отождествление собственной страдающей воли с той, что присуща другим людям и животным. Полнота спасения достигается, однако, лишь через отрицание воли, отказ от самости и желаний – через бесстрастную аскетическую жизнь. В «Мир как воля и представление. Дополнения (с.489)» он так говорит: «Но именно это и придает существу человека самостоятельный характер. И то же соотношение между свободой и необходимостью имеет силу всех вещей в мире. Принцип строжайшей, добросовестно и неизбежно проведенной необходимости и совершеннейшей, до всемогущества доходящей свободы надо ввести в философию вместе и одновременно. Однако это можно сделать без ущерба для истины лишь так, чтобы всю необходимость отнести к действию и деятельности (Operari), а всю свободу – к бытию и сущности (Esse). Этим разрешается загадка, старая как мир лишь потому, что до сих пор поступали как раз наоборот и во что бы то ни стало искали свободы в Operari, а необходимости – в Esse. Я же утверждаю, что всякое существо без исключения действует со строгой необходимостью, но существует – и существует как то, что оно есть, — в силу своей свободы… Свободу я отнес к Esse, необходимость ограничил Operari». Далее: (с.536) «Но не будем закрывать глаза на то, что этот мир населен вечно жаждущими существами, которые только тем и приобретают свое кратковременное бытие, что пожирают друг друга, и которые проводят свою жизнь в труде и нужде и часто переносят ужасные страдания, пока смерть наконец не освободит их от всего этого. Кто ясно увидит это, тот согласится с Аристотелем, что «природа демонична, а не божественна» (De divant. C.2), и он вынужден будет признать, что лишь такой Бог, которого терзал дьявол, мог бы замыслить создать свое воплощение в таком мире».

В психотипологическом смысле Шопенгауэр выделяет четыре степени характера человека: 1) Характер индивидуален; он у каждого свой. 2) Характерэмпирический. Мы знакомимся с ним не только в других, но и в самих себе, исключительно путем опыта. 3) Характер человека постоянен: он остается одинаковым в течение всей жизни. 4) Индивидуальный характер врожден: он не создается искусством либо подверженными случайности обстоятельствами, а есть произведение самой природы. «Из изложенной сущности индивидуального характера, — говорит он, — с несомненностью следует, что добродетели и пороки врожденны» («О свободе воли»). «Из моего учения, правда, следует, что каждое существо создано им самим. Природа, которая никогда не лжет и в своей наивности подобна гению, говорит совершенно то же самое: каждое существо берет у другого, совершенно ему подобного, лишь искру жизни, а затем на наших глазах само создает себя, беря материал для этого извне, форму и движение — из самого себя, это и называют ростом и развитием. Таким образом, и эмпирически каждое существо предстает перед нами как собственное творение. Но язык природы не понимают, ибо он слишком прост» (О воле в природе).

Proton pseydos [37] Шопенгауэра заключается в том, что он наделил волю свойством желать, называет волю субстанцией человека, материей и теплотой. В «Мир как воля и представление. Дополнения» (Минск. Харвест. 2005. с. 297) он так говорит: «Ибо не только воление и решение в узком смысле, но и всякое стремление, желание, отвращение, опасение, любовь, ненависть – одним словом, все, что непосредственно составляет нашу радость и наше горе, наше удовольствие и страдание, — все это, очевидно, только состояния воли. Все это – состояния воли и модификации воления и не-воления, а именно то, что действуя вовне, предстает перед нами в качестве действительного волевого акта». Что есть воля в обширнейшем смысле этого слова? Она есть животная составляющая человека. Чем отличается животное от человека? Отсутствием у животного развитого рассудка, который в человеке определяет его мораль, нравственность, веру в бога, надежды, оптимизм, то есть то, что наслаждает субъекта, следовательно, и то, чего он больше всего желает, — вернее сказать, только этого он и хочет. Ибо невозможно хотеть того, что приносит страдание, исключая конечно же мазохистов. Посему, как я указал в первой книге, в основе всех наших представлений находится желание или хотение, чего-то положительного для нас самих. Если исключить из представлений всякое желание, то абсурдно мыслить и само представление, потому как субъект всегда представляет себе то, что он желает; при исключении желания, он перестает вообще, что-либо представлять, так как желания определяют возможности. Следовательно, желания указывают воле на возможность, и если это необходимо последней, она предпринимает действие (волевой акт) для потребления представленной ей возможности; если необходимость и возможность совпадают, мы ощущаем счастье в действительности, если нет – то разочаровываемся. Такое совпадение зачастую трактуется нами, как случайность, хотя здесь четко видна пропасть между желанием и волей, аналогично той, которая пролегает между субъектом и объектом. Отношения между последними Шопенгауэр называет относительными, то есть противоположными, ибо то, что относительно, то и противоположно. Таким же образом, необходимо и различать волю и желания. В более обширном смысле, желания определяют психологизм человека, от которого философ пытался абстрагироваться, не придав должного значения тому факту, что в нем и заключается вся мораль, нравственность и этика человека – того, чего нет у животного. Поэтому единственное, с чем ему пришлось согласиться, это с самодеятельностью воли. В «О свободе воли» он так говорит: «После того как указанные великие мыслители тщетно старались найти выход из этого лабиринта, я охотно сознаюсь, что и мое воображение отказывается представить себе нравственную ответственность человеческой воли без ее самодеятельности». То есть, человек не может никогда, ни при каких обстоятельствах, быть свободным – так говорит Шопенгауэр. Но если, как я утверждаю, желания являются мотивом для воли к действию, тогда сами по себе желания не определяют необходимость этого самого действия; значит, могут быть человеком сознательно удалены из своего бытия. Тогда он достигает счастья, ибо ничего не желает, то есть находится в царстве свободы. Лермонтов так писал по этому поводу.

И скучно и грустно, и некому руку подать

В минуту душевной невзгоды…

Желанья!.. что пользы напрасно и вечно желать?..

А годы проходят – все лучшие годы!

Любить,… но кого же?.. на время – не стоит труда,

А вечно любить невозможно.

В себя ли заглянешь? – там прошлого нет и следа:

И радость, и муки, и все там ничтожно…

Что страсти? – ведь рано иль поздно их сладкий недуг

Исчезнет при слове рассудка;

И жизнь, как посмотришь с холодным вниманьем вокруг, —

Такая пустая и глупая штука…

Если же выводить мораль из моего утверждения, то оказывается, что злой человек, когда что-либо делает, то действия его становятся противоположными его сущности – то есть они добры. Тогда, как добрый человек, из побуждения добрых своих желаний, творит зло, аналогично тому, как политик из своих добрых намерений пытается сделать что-либо доброе для своего народа, творит нечто благостное, которое до народа доходит в виде зла. Поэтому, добрый остается нравственно свободным и морально чистым только лишь тогда, когда бездействует – пребывает в своей сущности: такого человека принято называть святым. Злым же, сегодня и всегда, принято называть человека, который не признает за собой ответственности, обязательств и долженствования, его называют эгоистом, ибо он почему-то обязательно находится в оппозиции ко всему общественному, но кому он делает зло? Никому. Другой вопрос состоит в том – вернее сказать, проблема, — что человеку невозможно помыслить, что необходимо отказаться от своих желаний, ибо «желание – это жизнь», поэтому жизнь и является таким скверным явлением бытия. Даже христианство не избежало этой ошибки, указывая, на то, чтобы по плодам своим узнавался человек (Мтф 7; 16-20): на самом же деле, по хорошим плодам эмпирически мы познаем злого, а по злым доброго; ибо, как говорит все тот же Новый Завет, «от избытка сердца говорят уста» (Мтф 12; 33-35), но избыток сердца есть множество вожделений и желаний – разве не говорят о своих желаниях, как о «желаниях своего сердца».

Следовательно, Шопенгауэр ложно присовокупил все состояния аффектов человека воле, основывая свой взгляд на высказывании Августина, который он приводит в примечании дополнений «Мира как воли» (цитирую по тому же изданию, которое указал ранее) (с.298 прим). «Августин рассуждает об affectionibus animi (лат. страстях души), которые сведены у него к четырем категориям: вожделение, страх, радость и печаль, и пишет: «Воля, несомненно, есть во всех них, и даже все они представляют собой не что иное, как волю: ибо, что такое страсть и радость, как не воля к соединению с тем, чего мы хотим? И что такое страх и печаль, как не воля к отказу от того, чего мы не хотим?»». Я хочу радости, но не хочу печали. Следовательно, радость есть, по определению, желание, а то, что не есть желание, то есть воля, которую, по определению, я и не хочу. То есть тогда, когда я хочу, то ощущаю желание, когда же не хочу – не ощущаю желания. Посему воля и желания, есть вещи разные, указывающие на различные состояния, которые последовательно сменяют друг друга (изменения). Ведь, что есть радость, как не прекращение печали, а печаль, следовательно, есть прекращение радости – ибо, как говорит Шопенгауэр (там же, с.64) «Единственно правильное определение закона причинности таково: каждое изменение имеет свою причину в другом, ему непосредственно предшествующем». Стало быть, эти изменения относительны друг друга и являются противоположными. В более краткой форме я уже изложил это в седьмой главе в четвертом афоризме первой книги данного сочинения. Далее: causa finalis [38] желания является некая цель, которая в свою очередь, может расцениваться мотивом желания, находящимся вовне – это и предает цели определенную значимость, ибо мы всегда с большей интенсивностью желаем того, чего не имеем, то есть, оно для нас имеет ценность тогда, когда мы его желаем. Когда же, мы приобретаем то, что желали ранее, то, по определению, перестаем ее и ценить, следовательно, желаем чего-нибудь другого, которое, опять же, своею большею ценностью поглощает ценность того, что мы уже имеем. Таким образом, ценность того, что мы имеем, проявляется вновь в нашем сознании тогда, когда мы эту вещь теряем, то есть, испытываем непреодолимое желание вернуть ее обратно – здесь, уже мотив находится в воле, у которой отняли то, что она имела ранее. Стало быть, желания проявляют себя опосредовано, а воля – непосредственно, поэтому воля не есть желание, и желание не есть воля – они друг другу относительны, то есть в различные моменты времени являются друг для друга либо причиной, либо следствием. Вернемся теперь к высказыванию Августина, к последней его части, где он указывает на волю к отказу от того, чего мы не хотим. Дело в том, что в норме, субъект не волит отказаться от того, чего не хочет, а воля к отказу проявляется у него к тому, в чем нет ему необходимости. То есть, то, что мне не необходимо, того я не хочу. Тогда, я не хочу того, что у меня есть, и хочу того, чего у меня нет, но у меня, по определению, нет многого, значит, я и хочу много. Следовательно, я хочу того, в чем мне нет необходимости, ибо человеку всегда необходимо меньше того, что имеется в мире. Стало быть, Августин говорит о том, что страсти и печаль – это то, что человеку необходимо, потому что он их не хочет. Тогда, справедливы слова Христа, которые я приводил во введении к первой книге: «Ибо иго мое благо, и бремя мое легко» — другими словами, от невозможного к недействительному.

Уже, ученик Шопенгауэра, Ницше обратил внимание на contradictio in adjecto [39] шопенгауэровской воли, и именно в части, касающейся желаний и хотения. Хотеть, по Ницше, есть нечто сложное, которое можно представлять единственно в качестве слова; в каждом хотении, прежде всего, — говорит он, — есть многочисленность чувств, а также разнообразные ощущения составляют составную часть хотения, такою же составной частью является и мышление; в каждом акте хотения есть преобладающая мысль, которую невозможно отделить от «хотения» так, чтобы все-таки оставалась еще «воля». – так говорит Ницше («По ту сторону добра и зла» СПб. 2002. с. 27.). Таким образом, мы видим, что сфера человеческих желаний есть составная часть представления, а не воли, что и требовалось нам доказать: ибо я считаю, что поэтому Шопенгауэр и не смог дать вразумительное основание этике, морали и нравственности – вернее сказать, именно в этом он прямиком последовал «поповской», и как следствие этого рабской, морали человека. В этом отношении и обвинял его Ницше, указывая на «порочный круг бога» в буддизме и философии Шопенгауэра. В этом же сочинении на с. 71 п. 56. Ницше так говорит (ввиду его краткости и важности приведу сказанное им целиком): «Кто, подобно мне, с загадочной алчностью долго старался продумать пессимизм до самой глубины и освободить его от полухристианской, полунемецкой узости и глупости, с которыми он представлялся этому столетию в образу шопенгауэровской философии. Кто действительно заглянул азиатским или сверхазиатским оком в глубь самой мироотрицающей из всех возможных философий – по ту сторону добра и зла, а не пребывал там, как Будда и Шопенгауэр в заколдованном кругу морали, — тот, может быть, этим самым, против своей воли, открыл свои глаза на обратный идеал – на идеал самого смелого, жизненного и утвердительно смотрящего на мир человека, который не только научился мириться с тем, что было и есть, возвращения тоготак, как оно было и есть, вечного возвращения, ненасытно взывая da capo (изначально (ит.)) не только для себя, но для всей пьесы, и не только для отдельного представления или отдельного зрелища, а, в сущности, для того, кому нужно это зрелище, и кто делает его нужным, потому что он беспрестанно нуждается в самом себе – и делает себя нужным. – Как? И разве это не было бы – circulus vitiosus deus (порочным кругом бога)?».

Единственной областью применения, где Шопенгауэр так и не смог применить свою философию, была, таким образом, этика или мораль, то есть, те области, в которых говорится: «Полюби ближнего своего как самого себя» и «не навреди» — посему, в сфере свойственной представлению, психологизму, в узком смысле хотению или желанию. Следовательно, два выше указанных принципа морали только лишь желанны, их хочется, то есть имения их человек не ощущает, не имеет, посему хочет; тогда они есть только лишь возможность, и даже не причинность, и уж никакого отношения не имеют к достаточному внутреннему основанию происхождения поступков. Значит, и не имеют достаточной силы в самом человеке, ибо достаточное основание всей морали лежит вне человека, — я имею в виду общепринятую психическую и религиозную мораль, — в обществе, в окружающей действительности, в которой основой сосуществования людей является субъективный эгоизм – его даже нельзя назвать объективным, разумным эгоизмом. Такой субъективный эгоизм, проповедовал, например, Кант в своей этике, построенной на категорическом императиве, критикуя последнюю в «Основах морали» Шопенгауэр, скажу отдельно, ничего не смог ей противопоставить, утвердив лишь ее ложность. Но дело здесь, мне кажется вот в чем: Предварительно рассуждая, в своих «Пролегоменах» Кант учит, какою должна быть метафизика, но подобно это тому, как если бы собака взялась учить кошку, как той следует правильно мурлыкать, то есть кошка должна была бы лаять и.т.д. В случае с Шопенгауэром, когда он критикует кантовскую этику, происходит аналогичное. Ведь, когда указывают на философа и говорят, «вот философ — иррационалист», то должно понимать такого философы, как имморалиста, коим, например, был Ницше. В более обширном смысле, общественная мораль, как фантом психики человека, который в основе своей имеет свойства объединять, наслаждать и верить, по определению, является рабской, как совершенно верно определил ее Ницше, но чего не смог сделать Шопенгауэр. Ибо, зависеть от наслаждающего, объединяющего и верующего — это ли не зависимость от вышесказанного, которое делает из человека раба, а после превращает его в скота; который приплющенный жизнью, с ярмом на шее и с завязанными гласами, тянет за собой повозку обязанностей, долгов и ответственностей, которая с каждым шагом все тяжелеет и тяжелеет, с каждым разом ему все трудней и трудней подниматься в гору, на которую он желает взойти. Ведь, путь его начинался радостно и счастливо, как и путь начинающего наркомана: сначала наркотик его наслаждает, после он облегчает наркоману страдания, которые сам же и приносит, последствия же такой зависимости – трагическая кончина человека. Ибо, самое великое желание наркомана – жить в обществе, быть человеком общества, быть, следовательно, рабом – он им и становится, только вдали от общества, потому что обществу рабов, такие рабы не нужны – они их позорят, или напоминают о них самих. В этом случае прав Шопенгауэр тогда, когда говорит, что желание жить – это, с другой стороны, страх смерти. Отсюда, мне думается, должна начинаться всякая мораль и любая этика, с этой пары противоположностей, которые по сути своей говорят об одном и том же – о рабской сущности человеческого естества, с которой необходимо вести беспощадную борьбу, где бы она ни проявлялась, и в какие формы бы она не пряталась.

ПРИМЕЧАНИЕ.

Об основах морали в философии Шопенгауэра, изложенных им в своем конкурсном сочинении «Две основные проблемы этики» в отделе «Об основах морали».

Формула, выражающая основу этики Шопенгауэра, против которой резко выступал Ницше, гласит: Neminem laede, imo omnes, quantum poles, juva – никому не вреди, и помогай всем, насколько можешь» (лат). «Существуют вообще, — говорит Шопенгауэр, — лишь три основные пружины человеческих поступков, и только через возбуждение их действуют все, какие только возможны, мотивы. Вот они: a) эгоизм, который хочет собственного блага (он безграничен); b) злоба, которая хочет чужого горя (доходит до самой крайней жестокости); c) сострадание, которое хочет чужого блага (доходит до благородства и великодушия)». Под эти три пружины Шопенгауэр подводит три класса мотивов, какие руководят людьми: 1) собственное благо; 2) чужое зло, 3) чужое благо и четвертым у него является собственное горе, которое не было внесено в это сочинение по причинам, изложенным в «Дополнениях к Миру как воле» на с. 913 вышеуказанного издания. И из этого выводит свою формулу. До этого момента его мораль более или менее понятна, хотя и путана, но когда в конце своего сочинения, он вводит христианские догматы, то вся его этика разваливается как карточный домик. Он говорит: «Только тогда и исключительно только тогда я действительно проявил человеколюбие, caritas, agape, проповедь которой составляет великую отличительную заслугу христианства. Но как раз те предписания, какие Евангелие присоединяет к своей заповеди любви: «Me gnoto e aristera soy ti poici e dexia soy» (Пусть левая рука твоя не знает, что делает правая (Мф., 6, 3.).) — и тому подобные основаны на сознании того, что здесь мною выведено, именно, что если моему поступку надлежит иметь моральную ценность, то моим мотивом должно служить исключительно только чужое горе — никакое другое соображение. Совершенно верно там же (Матф., 6, 2) говорится, что те, кто дает напоказ, имеют в этом свою награду: «Итак, когда творишь милостыню, не труби перед собою, как делают лицемеры в синагогах и на улицах, чтобы прославляли их люди». То есть, говоря другими словами, человек, который творит помощь, или добро в обширнейшем смысле, может называться действительно сострадательным и человеколюбивым, если творит его тайно. – Возлюби ближнего своего, но постарайся это сделать так, чтобы никто этого не видел и не знал, по возможности, даже тот, которому такое добро предназначается – так говорится в симбиозе философии пессимизма и христианства. Возможно ли такое себе помыслить в том мире, где люди, в силу своего, физиологического строения, предпочитают творить добро явно, а получать прибыль от бога тайно. Твори молитву свою тайно, а бог воздаст тебе явно – это трудно постигаемая диалектика для человека-реалиста, то есть того, кто привык смотреть правде в глаза, а не убегать от нее в преклонном возрасте, именно в том возрасте, когда, судя по всему, хочется как-то по-доброму оправдать свое существование. Таким образом, нам необходимо понимать, что всякое морализаторство стариков, должно отбрасываться в мусорное ведро, чтобы подобная писанина не засоряла головы тем, кто действительно желает докопаться до истины в целях ее практического применения в жизни. Следовательно, здесь, исследующий мораль философ, должен в первую очередь, иметь возможность задать себе вопрос: Как мне необходимо поступать (исключительно мне, как индивидуальности), чтобы мои поступки принесли пользу моему духовному развитию как человеку, и, вместе с тем, не нанесли вреда окружающим? Но ни в коем случае, вопрос не должен рассматриваться теми, кто мыслит так: Как обосновать мораль, с точки зрения того, как я поступал ранее, ибо только мои поступки, возможно, называть морально ценными? Стало быть, второй вопрос более всего разбирается стариками, которым, в принципе мораль уже не нужна, значит, она и не имеет особенной ценности. Тем более тогда, когда она обращается к христианству, которое дискредитировало себя полностью, за время своего существования, употребляя в своих целях, не совсем приемлемые меры для насаждения своей морали, которой не придерживается ни одно живое существо на планете земля, что я показал в предыдущей главе. Что же касается Шопенгауэра, то другим своим выражением, высказанным, наверное, в благостном экстазе от сопричастности к божественному, он вбил последний гвоздь в крышку гроба этики и морали вообще. Вот оно: «Ибо безграничное сострадание ко всем живым существам — это наиболее прочное и надежное ручательство за нравственно добропорядочное поведение, и оно не нуждается ни в какой казуистике. Кто им полон, тот наверняка никого не обидит, не нанесет никому ущерба, никому не причинит горя, напротив, со всяким будет считаться, всякому прощать, всякому, насколько в его силах, помогать, и все его действия будут носить печать справедливости и человеколюбия. Наоборот, если мы попытаемся сказать: «Это человек добродетельный, но он не знает сострадания», или: «Это несправедливый и злой человек, однако, он очень сострадателен», — то в этих словах почувствуется противоречие. Вкусы различны, но, по мне, я не знаю более прекрасной молитвы, чем та, какой кончаются древнеиндийские пьесы (как в прежние времена английские кончались молитвой за короля). Она гласит: «Да будут все живые существа свободны от страданий». Позвольте, кто же будет тогда сострадательным, если вовсе не будет страдания и страждущих? И кого тогда возможно будет назвать нравственно чистым, кто же будет тогда человеколюбивым и добродетельным, если некому будет оказывать помощь, и не будет вокруг нуждающихся? И что это за молитва такая, которую стоит так сильно воспевать, превозносимая богу, чтобы уничтожил людей сострадательных, человеколюбивых и добродетельных – если вообще таковые существуют, в чем лично я серьезно сомневаюсь?

С другой стороны, мораль Шопенгауэра полезна тем, что она доказывает аморальность любого поступка или действия (то есть отсутствие морали, как таковой, вообще), которые, по определению, происходят по необходимости, следовательно, не могут быть благими, а несут только лишь страдательную форму в своих проявлениях. Мотивом же любого действия, как мы уже знаем, являются наши желания, о которых я говорил выше. Устраним же наши желания из нашего бытия, и мы прямиком приходим к еще одной надписи – помимо «Познай самого себя» — оставленной мудрецами перед входом в дельфийский храм – «Ничего сверх меры»: отсюда нам рукой подать до философии стоиков. И действительно; ведь, ничего не желающий – вернее сказать, желающий только необходимого – и ничего не делающий, по определению, не может никому принести вреда, ибо нет проявлений вредоносного действия. Следовательно, тогда, когда задают вопрос, как поступать морально и нравственно – ответом должно быть; по возможности никак не поступать и никому не помогать. То есть: Что делать? Ничего не делать. Это и есть по моему мнению основа всякой морали и этики, из которой еще возможно строить здание самой натуральной нравственности, ибо, применяя эту формулу ко всем случаям жизни, аморального в ней нет и гроша. Разве крылатое выражение, «Спасение утопающих – дело рук самих утопающих» не есть великое благо для человека, и, причем большее, чем попасть в зависимость от того, кто утопающего спас? Гениальное определение Юнга, «Ценности одного есть отрицательные ценности другого», полностью разбивает любые хитроумные завязки всевозможных философских систем, которые предписывают, как необходимо человеку поступать, чтобы его поступки назывались моральными и нравственными. Посему, любое действие, даже действие из самых благих побуждений, применяя Юнговское определение можно назвать аморальным. Например: Наш президент, полный гордого торжества, пожаловал своим подданным студентам и курсантам повышение стипендий на сто рублей в месяц, высказывая это, он доложил народу, что из казны на эти нужды было израсходовано много миллиардов рублей, — и что? Много миллиардов рублей для президента – великие деньги; он ощущает себя человеком, который совершил безусловное благо, но, с другой стороны, сто рублей студенту не хватит даже для того, чтобы сходить в кино на дневной сеанс, не говоря уже о том, чтобы выпить перед началом фильма со своей девушкой по чашечке кофе. То же самое происходит тогда, когда прилично одетый гражданин подает милостыню нищему, который про себя возмущается маленькой суммой подаяния. И здесь некого винить, ибо один желает сделать доброе дело, другой же желает чужого – мотивы и поступки могут быть самыми разнообразными (их миллионы), но в основе их лежат желания, которые делают из человека скотину, желающую всегда лишнего и большего – в этом и заключается суть всех наших страданий, а именно: в нашей постоянной внутренней нужде. Отмечу отдельно, во внутренней нужде, потому что объективно богатый, по определению, может иметь внутреннюю нужду (не может, а имеет), так же, как и объективно нищий, и всякое желание есть показатель внутренней нужды – самый первый и изначальный мотив будущего аморального поступка. Когда мы говорим о желании, то мы должны понимать под этим некое множество: я хочу того и того и этого и.т.д. Отсюда, и происходит все излишнее, все то, что сверх меры. Шопенгауэр, как я говорил выше, именно в этом и сделал ошибку; утверждая волю, как нечто единичное и целое, и вместе с этим, присовокупил к ней желания; воля желает постоянно и всегда – это ошибка, которая и привела его к заблуждению – повторюсь я. Сенека же когда давал определение счастью, выразил его так: «Счастлив тот, кто разум побуждает ничего не бояться и ничего не желать». Вообще, стоики предписывали себе жить спокойно, без честолюбия и желаний, пользоваться богатством, не расточая его, сохранять его, не испытывая беспокойства, и терять его без сожаления; управлять им, вместо того, чтобы быть его рабом; не поддаваться действию страстей или лучше вовсе не иметь таковых; быть довольным как в нищете и в благосостоянии, как в горестях, так и в радостях, сохранять сильную и здоровую душу в слабом и больном теле; не иметь ни страха, ни боязни; быть свободным от всякого беспокойства, презирать удовольствия и наслаждения, принимать наслаждения и богатство, не стремясь к ним; презирать жизнь; наконец, достигать добродетели посредствам познания истины – вот что составляет высшее благо и, как его следствие, совершенное блаженство для Сенеки и стоиков вообще. Сам же Шопенгауэр определяет свою философию воли, как внутреннюю сущность мира, которая подобна распятому Спасителю или же распятому разбойнику, в зависимости от того, как она себя определяет. Поэтому он считает свою этику «вполне соответствующей христианству до высших ее идеалов – как он сам говорит – а также этике брахманизма и буддизма», в которых, — как нам нужно отметить отдельно, — этика, как таковая просматривается плохо, если не считать стремление к смерти и страданиям за некие этические нормы.

Глава XVI. О философии естественной души Ламетри

В своей философии Ламетри последовательно проводит мысль, что душа зависит от тела, и как он сам говорит: «Душа и тело были созданы одновременно, словно одним взмахом кисти». Душа, по его мнению, является всецело чувственной субстанцией тел, которая есть движущее активное начало, полагаемое им в возможности. Формы, производящие другие формы, Ламетри, на примере древних, сводит к теплу и холоду; посредствам этих форм душа и имеет возможность чувствовать. Также, как у Шопенгауэра воля, так и душа у Ламетри проявляется в минеральном, растительном (Человек-Растение) и животном (Человек-Машина) мире, двигаясь во время своего исторического прогресса, она поднимается от меньшего к большему, от бессознательных растений до высшей стадии животного мира, коей является человек. В «Естественной истории души» ( «Человек-Машина». Минск. 1998. с. 144.) – все цитаты я буду приводить из этого издания – Ламетри заключает: «Без чувств нет идей. Чем меньше чувств, тем меньше идей. Чем меньше воспитания, тем меньше идей. Итак, душа существенным образом зависит от органов тела, вместе с которыми она образуется, растет и стареет». Также он различает душу и ощущения; разнообразие последних варьируется в зависимости от природы органов, — говорит он (с.39), — передающих их душе. Различные органы чувств не только возбуждают различные ощущения, но каждый из них, кроме того, до бесконечности варьирует те из них, которые он приносит душе, в зависимости от различного способа воздействия на него внешних тел (с.40). Для объяснения ощущений он допускает наличие нервной жидкости, которая определяет: 1) существование и циркуляцию духов; 2) что эти духи, приводимые в движение воздействием внешних тел, доходят до души; 3) что в каждом цилиндрическом волокне существует только один ряд шариков. Этими пунктами у Ламетри объяснялся механизм ощущений, то есть он был построен на основе научной картины мира, свойственной середине 18 века, а именно: механистической теории Ньютона. А уже из этого он выводит, что ощущения не дают познания природных тел; они изменяются вместе с органами (с.45. § 4.). «Итак, ощущения вовсе не предают вещей таковыми, каковы они сами по себе, так как сами ощущения целиком зависят от частей тела, открывающих им доступ к душе (с.47)». Таким же образом, как мы уже знаем, Шопенгауэр разграничивал волю и представление. Местоположением души Ламетри считал мозг, при признании в ней протяженности. Одной души достаточно человеку, чтобы действовать, чувствовать и думать.

По поводу воли Ламетри так говорит (с.67): «Если воля, возникающая из идеи, запечатленной в мозгу, испытывает удовольствие, созерцая и сохраняя у себя эту идею, как, например, когда думают о красивой женщине или о какой-нибудь удаче и.т.д., — это то, что называют радостью, наслаждением, удовольствием. Когда воля, испытывая неприятные ощущения, страдает от наличия какой-нибудь идей, и хотела бы ее удаления, от этого проистекает печаль. Любовь и ненависть – две страсти, от которых зависит все остальные. Любовь к находящемуся налицо предмету доставляет мне радость; любовь к предмету, находящемуся в прошлом, представляет собой приятное воспоминание; любовь к будущему предмету – это то, что называется желанием или надеждой, когда им желают или надеются воспользоваться. Зло в настоящем возбуждает печаль или ненависть; зло в прошлом вызывает досадное воспоминание; страх проистекает от зла, ожидаемого в будущем. Другие переживания души представляют собой лишь различные степени любви и ненависти» и далее (с. 68) «Некоторые страсти души протекают сознательно или при наличии внутреннего чувства, другие же без этого чувства. Страсти первого рода подчиняются закону, в силу которого тело повинуется воле; не важно доискиваться, как это происходит…Страсти второго рода более скрыты; движения, возбуждаемые ими, еще не вполне хорошо объяснены». Здесь, у Ламетри, мы наблюдаем ту же самую ошибку, которую допустил Шопенгауэр; воля помещается в ту часть человека, которая им осознаваема, в сферу психологизма (с.85 § 2. О воле).

Далее: Интеллекту Ламетри отводит весьма низкое место относительно души. По поводу тех, кто во главу угла ставит ум, в частности представителей картезианской школы, он высказывается следующим образом (с. 115) «Немудрено, что он (ум) им мерещится в отдалении, как идеальная земля, несущая какие-то воображаемые плоды». Все интеллектуальные способности, по мнению философа, заключаются в его способности ощущать, от которой они зависят. В том факте, что религия объявляла душу бессмертной, Ламетри усматривал также влияние интеллекта, то есть, религия и чрезмерное умствование приводит людей, — даже весьма образованных и проницательных, — в старческом возрасте к периоду «второго детства». В антропологическом смысле он считает (с.202) что «человеческое тело – это заводящая сама себя машина, живое олицетворение беспрерывного движения». Таким образом, Ламетри, утверждая безусловное подобие человека и животного, полностью отвергает бытовавшее в то время мнение о божественной причастности души, которая якобы ставит человека на ступень выше животного. Тем самым в обосновании морали он выдвинул утверждение атеизма, как единственного средства в борьбе с безнравственностью. На с. 240 он, словами своего друга, так говорит: «Если бы, говорил он, атеизм получил всеобщее распространение, то тогда все виды религии были бы уничтожены и подрезаны в корне. Прекратились бы религиозные войны, и перестало бы существовать ужасное религиозное воинство; природа, зараженная ныне религиозным ядом, вновь вернула бы себе свои права и свою чистоту; глухие ко всяким другим голосам, умиротворенные смертные следовали бы только свободным велениям собственной личности – велениям, которыми нельзя безнаказанно пренебрегать и которые одни только могут нас вести к счастью по приятной стезе добродетели. Таков естественный закон. Тот, кто его соблюдает, является честным человеком, заслуживающим доверия всего рода человеческого. Тот же, кто следует ему добросовестно, как бы ревностно он ни исполнял предписания любой религии, есть негодяй или лицемер, которому я не верю». Итак, здесь, нам становится понятным, что философия, которая исходит из физиологизма человека (философия медика – так назвал свою философию Ламетри), то есть, применительно к душе, определяет последнюю, как чувственную и материальную субстанцию, принято называть сенсуализмом или материализмом, которые опровергают религиозные и другие философские учения (в частности картезианство Декарта) о существовании души, как субстанции мыслящей и ощущающей — то есть, употребляя терминологию Шопенгауэра, души представляемой или, используя терминологию данного сочинения, души психологической. Таким образом, споры прошлых философов, по определению, велись в принципе своем не о существовании души как таковой, а о первичности ее в природе человека – весь вопрос состоял в том, что первично, а что вторично – интеллект (душа мыслящая) или чувства (душа чувствующая). Поэтому, исходя из доводов сторон, мы должны были сегодня разграничить их притязания на первенство и истинность, что до сего дня уже сделал Шопенгауэр, обосновав учение о воле, которое позволяет нам теперь выявить причины разногласий древних: ибо, как видно из моего сочинения, человек, повторяю я, состоит из трех сфер – самое глубокое ядро его составляет воля; далее, пребывает душа, зависимая от воли и наконец, мы имеем дух человека, который все объемлет. Другими словами можно это выразить так; воля – чувства – интеллект. Следовательно, получается следующее; если смотреть на душу со стороны интеллекта – она есть душа мыслящая, если же со стороны воли – она есть душа чувствующая, но мы уже знаем, что когда энергия воли достигает интеллекта, она изменяется в свою противоположность, поэтому сам процесс этого изменения называется душевным процессом, который в интеллекте становится духовным. Застолбить, или остановить, этот процесс мы не можем, ибо это есть жизнь, а ее остановка – смерть. Следовательно, и указывать на нечто, находящееся в абсолютном покое внутри человека (за исключением костей), и говорить, что это то-то, и оно находится там-то просто не логично, ибо всегда мы будем говорить об одном и том же явлении. Другое дело, когда мы употребляем к явлениям, происходящим в человеке формулу, исходя из динамизма жизнедеятельности человека, и определяем «с какой волны» сам человек начинает существование, то становится понятным следующее: Врожденный темперамент человека, который придает направленность его нервно-психической деятельности, руководит и определяет все его будущее развитие и будущее воспитание.

Ламетри заканчивает свой «Трактат о душе» переводом Арнобия, который, по его мнению, доказывает, что только воспитание и социальная жизнь делает человека отличным от животного: в нем так говорится (с.142): «Сделаем в земле яму в виде ложа; пусть оно будет окружено стенами, покрыто крышей; пусть это место не будет ни слишком теплым, ни слишком холодным; пусть туда не будет доноситься ни малейший шум; изобретем средства, чтобы туда проникал лишь слабый свет, смешанный с мраком. Пусть в это подземелье будет положен новорожденный ребенок, пусть на его органы чувств не будет оказывать воздействия никакие предметы, пусть голая кормилица молча дает ему свое молоко и ухаживает за ним. Если он будет испытывать потребность в более твердой пище, пусть та же женщина приносит ему ее; пусть эта пища будет вся одинакова, как, например, хлеб и холодная вода, которую он будет пить из пригоршни. Пусть этот ребенок, происходящий из расы Платона или Пифагора, покинет, наконец, свое уединение в двадцати -, тридцати – или сорокалетнем возрасте и пусть покажется в обществе смертных. Пусть его спросят, прежде чем научить его думать и говорить, кто он, кто его отец, что он делал, как он думал, как его кормили и воспитывали до этого времени. Более глупый, чем животное, он обнаружит не больше чувств, чем дерево или камень; он не будет знать ни суши, ни моря, ни звезд, ни метеоров, ни растений, ни животных. Если он будет испытывать голод, то не имея привычной пищи или, вернее, не зная, чем ее можно заменить, он умрет. Окруженный огнем или хищными животными, он бросится навстречу опасности, не зная еще, что такое страх. Если он будет вынужден под впечатлением всех поразивших его новых предметов начать говорить, то из его открытого рта выйдут одни только нечленораздельные звуки, как в подобных случаях бывает у многих людей. Попробуйте задать ему вопрос не об абстрактных и сложных идеях метафизики, морали или геометрии, но простейший вопрос по арифметике – он не поймет ни того, что услышит, ни того, что ваш голос может что-нибудь означать, ни даже того, говорите ли вы с ним или с кем-нибудь другим. Где же у него бессмертная часть Божества? Где душа, входящая в тело, столь ученая и просвещенная, что благодаря образованию только вспоминает заложенные в нее раньше знания? Это ли существо столь разумное и столь превосходящее все прочие? Вот так человек! Он все время жил, отдаленный от общества, и не приобретал никаких идей. Но отшлифуем этот грубый алмаз: пошлем этого взрослого ребенка в школу – quantum mutates ab illo, как велика будет перемена! Животное превратится в человека, образованного и умного. И не таким ли образом научается бык, осел, лошадь, верблюд и попугай: одни – оказывать нам различные услуги, другие – говорить и, может быть, даже (если по примеру Локка можно было бы верить Темплю) вести связный разговор». Прекрасно звучит, не правда ли, покуда не взглянешь на мир прошлый и настоящий, который почему-то никак не хочет доказывать вышеприведенные слова. Ведь, возьмите Монтеня, который более тридцати лет, из своих 59, провел в застенках средневековья, подвергаемый пыткам и унижениям, не видевший света и полноценной пищи он писал в своих «Опытах» о проблемах морали и рассматривал человека как самую большую ценность, и сравните его с Нероном, чей алмаз интеллекта был отшлифован воспитанием Сенеки. Неужели! Воскликните вы. Не может быть, чтобы воспитание умудренных общественной жизнью мудрецами приводило к тому, чтобы человек превращался в животное! Это исключение! Но в том-то все и дело; исключением в нашем случае является Монтень, а Нероны – это закономерность объективной жизни. Стало быть, тот, кого описывает Арнобий, который от рождения не видел общественной жизни, вполне может быть счастлив с самим собою, ибо представление о счастье есть всецело субъективное явление, которое никак и никаким образом не согласуется с внешним миром. По крайней мере Руссо, как известно превозносил образ жизни дикаря и указывал; когда он сыт, то находится в мире со всей природой и является другом всех существ. Если же счастье расценивается человеком относительно внешнего, то и само счастье значит относительно, то есть, совсем и не счастье (судя по всему, несчастье). Но рассмотрим этот пример с другой стороны: давайте поместим в такие же условия, в которых прожил 20-30-40 лет от рождения человек, умного и образованного, хоть бы самого великого мудреца, но ему не будут приносить еду – ведь, в этом случае их условия одинаковы: ни тот, ни другой, не знают где брать еду, оказавшись в противоположных ситуациях. Зато первый прожил в яме многие лета, образованный же не протянет в ней и недели. И не важно приносят еду или не приносят, светит солнце или не светит, холодно или тепло – важно то, что человек в одних условиях живет, в других же погибает. И последнее: пусть дадут человеку все, что ему необходимо; пусть ему на счет в банке перечисляют по миллиарду долларов США в месяц; пусть исполняется любое его, даже самое не умопостигаемое, желание; пусть он становится тем, кем захочет быть – президентом, монархом, царем; пусть он будет абсолютно уверен в том, что так будет всегда; пусть его воспитывают или обучают самые великие умы. И вы увидите, по прошествии какого-то времени, не человека, а духовную развалину, подобную животному, если не само животное; которое будет жиреть и тупеть; которое будет похоже на надутую через клоаку лягушку, брошенную в воду – она изо всех сил пытается нырнуть в глубину, но, увы, не может, ибо слишком много воздуха внутри нее, при полном отсутствии чего-либо тяжелого и прочного. Такое тяжелое и прочное, есть воля – этакий стальной шпиль, не позволяющий человеку сломаться, и, вместе с тем, стремящий его в глубину, что позволяет последнему всегда находиться в действенном состоянии, чтобы не утонуть. Ведь, страх утонуть, страх перед глубиной, в человеке проявляется таким же образом, как и страх перед высотой. Но вряд ли барахтанье на поверхности воды, которое принято называть жизнью, всегда является безусловной нормой для всех. Есть масса людей, которым глубина этого моря желаний, привлекательней и интересней; они-то, как ловцы жемчуга, прекращают иногда плавать на поверхности, перестают грести руками и ногами, и, в полной пассивности, отдаются во власть воли, которая устремляет их в свои глубины. Свет интеллекта здесь уже не освещает дна, и интуитивное воление, как ультразвуковые локаторы летучих мышей, указывает ныряльщику путь к жемчужинам истины, которые он вытащит на берег, если ему конечно же хватит воздуха подняться наверх. И как дорого стоят такие сокровища для человека, все мы прекрасно знаем! Послушаем здесь Сартра: «В последующие годы я не только не стремился к воздухоплаванию, но всячески пытался опуститься на дно — понадобились свинцовые подошвы. Иногда мне удавалось на песчаном грунте коснуться обитателей морских глубин, которым я был призван дать имя. Но чаще я усердствовал зря: неодолимая легковесность держала меня на поверхности. В конце концов мой высотомер испортился, и теперь я иногда аэростат, иногда батисфера, иногда и то и другое вместе, как и положено нашему брату; по привычке я проживаю в воздухе и без особой надежды на успех встреваю во все, что творится внизу» ( «Слова»).

Так в чем же польза от воспитания? Где же, тогда, ваше столь высокочтимое воспитанное общество «глупых пингвинов, прячущих жирные тела в утесах»? На что будет похоже окружение такого человека? Ни на что, отвечаю я. Ибо воля его умерла, он станет безвольным и ни на что не способным типом, которому уже не поможет никакая мудрость. Почитайте Екклесиаста. Эта книга, написанная Соломоном, как нельзя лучше просвещает в этом: ибо мудрость, говорится в ней, умножает печаль. Но печаль умножается тогда, когда отсутствует воление – добавлю я. Откажись Соломон от всего того, что имел, может быть, его бы называли не самым мудрым, а святым, как называли Спинозу или Декарта. Посему, если нет устремленности воли вовне для того, чтобы объективироваться; если воля имеет все, что ей нужно, то никакое воспитание, никакие мотивы, никакие цели не способны сдвинуть ее с места. Если же она имеет направленность, если в ней заложена предрасположенность к, определенного рода, знаниям, она устремит человека к прогрессу, к знаниям, она будет пробивать себе дорогу, и, как в случае с Монтенем, она найдет возможность удовлетворить свою жажду. Если этого первого шага не делается, то все воспитание, о каком поется и горлопанится на всех углах способно только лишь испортить человека, ибо душа облекается в форму, но не душу облекают по своему усмотрению в эту самую форму. Другое дело если бы знал человек, в какую форму облекать определенную направленность воли или души (потребительскую или отдающую), тогда бы возможно было называть воспитание положительным. Для этого, в первую очередь, необходимо знать саму направленность воли, которая принадлежит конкретно этому человеку, коего надлежит воспитать. Кто сегодня знает это? Никто. Кто знает, какой, когда, где и при каких условиях родится человек? Можно ли сказать, конкретно, держа в руках только что родившийся на свет сгусток волевой энергии, куда направляет это существо воля? Вот что необходимо знать, чтобы воспитание было плодотворным. Возьмем, к примеру, Божественного Августина: Дочь и внуков он воспитывал так – о чем сообщается во второе книге (п.64, 65) «Жизни двенадцати цезарей» Гая Светония Транквилла [40]: Они умели даже прясть шерсть; он запрещал им все, что нельзя было сказать или сделать открыто, записав в домашний дневник; усердно оберегал их от встреч с посторонними. Внуков он обыкновенно сам учил и читать и писать, и плавать, и другим начальным знаниям, в особенности стараясь, чтобы они перенимали его почерк. Но среди этих радостей и надежд, — говорит Транквилл, — на процветание и добронравие потомства счастье вдруг его покинуло. Обеих Юлий, дочь и внучку, запятнанных всеми пороками, ему пришлось сослать. Гая и Луция он потерял одного за другим через восемнадцать месяцев. А на всякое упоминание о внуках или о двух Юлиях он только со стоном восклицал: Лучше бы мне и безбрачному жить и бездетному сгинуть! – и называл их не иначе, как тремя своими болячками и язвами. Другой пример – Соломон. В книге премудрости Иисуса сына Сирахова (Сирах 47;26-31), так сказано: «И почил Соломон с отцами своими и оставил по себе от семени безумие народу, скудного разумом Ровоама, который отвратил от себя народ через свое совещание, и Иеровама, сына Наватова, который ввел в грех Израиля и Ефрему указал путь греха. И весьма умножились грехи их, так что они изгнаны, были из земли своей; и посягали они на всякое зло, доколе не пришло на них мщение» (3 Цар. 11;43. 12;13,28. Втор. 4;26). История нашего государства также пестрит образцами слабоумия, невоспитанности и аморальности отпрысков царских фамилий, дворянских семей, а особенно заметным таковое явление наблюдалось ранее в купеческой и помещичьей среде. В современное же время воспитание, как бич представлений о высоких нравах элитных прослоек общественных образований – ибо, на каждой ее ступени есть своя элита, и эта элита, в своих же собственных представлениях, самая великая и лучшая по-сравнению со всеми остальными (крестьянин или фермер, имеющий скотины более, чем у всех остальных субъективно ощущает себя сопричастным к элите земной также, как и коммерсант, имеющий с десяток вилл по всему миру). И чем или кем становятся их дети? Зачастую, внешне красиво оформленные фантомы лицемерия, лизоблюдства и малоумия, при наличии многознания.

Следовательно, родителям необходимо помогать и поощрять стремления самого ребенка или, говоря другими словами, серьезно относиться к личности ребенка, т.е. относиться к нему как к личности, а не как к игрушке. Сегодня родители, в большинстве своем, опираясь на свои субъективные представления о мире, пользуясь при этом постулатом; «мое — хочу и мучаю», прививают ребенку качества, кажущиеся родителям необходимыми ему. Но ведь очевидно, что «кажущиеся» потребности не есть необходимые, или не истинные потребности. Ребенок и родитель являются двумя индивидуальностями, поэтому не может родитель указывать на то, кем должен стать его отпрыск. Тем более, сегодня, когда большинство взрослого населения не знает своих истинных потребностей, но это большинство так не считает; каждый, в этом большинстве, думает, что он один во всем человечестве знает все лучше всех. Вот они-то и лишены ответственности за свою собственную жизнь, а берутся управлять другой. Результатом делания из живого существа игрушку получается впитывание существом, против его воли, качеств лишних и даже вредных для последнего. Вместо того чтобы наблюдать, поддерживать, выяснять, папаши и мамаши любуются продолжением себя в ребенке, даже не осознавая того, что бедное дите, какую-то часть своей жизни, будет нести непрожитую жизнь своих родителей. Это ли не лицемерие перед природой? Как может неразумный человек в собственной жизни брать на себя руководство чужой? Потом такой тип сокрушается по поводу того, какие у него непутевые дети. Дело в том, что они такие же неразумные и непутевые, как и он сам. Вот где необходим разум. Рассудку и объективности в этих делах делать нечего, т.к. от них один вред для психологии личности. Только чувственный разум в состоянии интуитивно найти путь, по которому направлять ребенка, поэтому философами говорится о заложенных знаниях в чувственном разуме человека от рождения последнего. Дети есть хозяева Царства Небесного, поэтому в поле этого Царства необходимо сеять прекрасные и полезные зерна, чтобы в будущем урожай принес наслаждение и счастье для посеявшего его. И эти зерна находятся в так называемом Руссо естественном воспитании, философию которого я тотчас рассмотрю.

Глава XVII. О просветительстве Жан-Жака Руссо

В своих философских воззрениях Руссо исходил из основного принципа: «Нет ничего в интеллекте, чего не было раньше в чувствах». В теории познания он стоял на позициях сенсуализма. В чувствах Руссо видел подлинную основу знания и психологических способностей человека. Более того, он истолковывал сенсуализм как некое всеобъемлющее явление, руководящее физическими и духовными состояниями человека, хотя и признавал врожденность нравственных идей – принципов добродетели и справедливости. Разум, по мнению Руссо, чаще всего открывает дорогу к ошибкам и заблуждениям. Только чувства способны давать верное, исчерпывающее знание. «Наши первые учителя философии, – заявлял Руссо, – наши ноги, руки, наши глаза. Мышление же вторично по своему происхождению, – это своего рода искусство, приобретаемое человеком, «оно дается ему, пожалуй, еще труднее, нежели другие искусства… Размышления часто приводит к тому, что человек вступает в сделку с совестью и подыскивает оправдание своим неблаговидным поступкам».

Во Франции уделом просветителей было своего рода «отщепенчество», порождавшее в их среде политический радикализм и мессианские настроения, оппозицию существующему строю. Порой их протест принимал форму атеизма, иногда он проявлялся в идеализации прошлого, например, республиканского строя античных государств. С именем Руссо связан целый этап в развитии просветительского движения Франции – радикальный пересмотр некоторых его фундаментальных целей и идеалов. Радикализм Руссо основывался на его этических воззрениях. В противоположность философам, считавшим себялюбие и эгоизм совместимыми с общественным благом, он требовал подчинения личности благу общества. Руссо писал: «Всякий человек добродетелен, когда его частная воля во всем соответствует общей воле«. Руссо внес свежую струю в идейное новаторство и литературно-художественное творчество своего времени. Толчком к началу литературного творчества Руссо послужило сообщение в газете «Французский Меркурий» о том, что Дижонская Академия объявила конкурс на сочинение, участники которого должны были ответить на вопрос: «Содействовало ли возрождение наук и искусств улучшению нравов?» Отвечая на этот вопрос, Руссо написал свое первое знаменитое произведение «Рассуждение о науках и искусствах» (1750). Другое произведение Руссо – «Рассуждение о происхождении и основаниях неравенства среди людей» (1754) так же возникла как ответ на вопрос, поставленный Дижонской Академией. Эти работы не только сделали имя Руссо знаменитым, но сразу обнаружили отличия его идейной позиции от других просветителей. В этих диссертациях, и в особенности в политическом трактате «Об общественном договоре» (1762) Руссо смело высказывался против абсолютизма и вопреки идеологии старого порядка развил демократическую теорию общественного договора.

В романе «Юлия, или Новая Элоиза» (1761) впервые на грани 60-х и 70-х годов раздалось искреннее слово о непреодолимом могуществе свободной любви, не знающей сословной розни и лицемерия.

В педагогическом романе «Эмиль, или О воспитании» (1762) Руссо показал порочность схоластической системы воспитания и блестяще изложил новую, демократическую систему, способную формировать трудолюбивых и добродетельных граждан.

Интересен и оригинален Руссо в своих педагогических воззрениях. В этой области он выступал горячим сторонником естественного воспитания. «Воспитание каждого человека, писал Руссо, дается природой путем непосредственного развития врожденных способностей и влечений». Обращаясь к родителям и воспитателям, он призывал их развивать в ребенке естественность, прививать чувство свободы и независимости, стремление к труду, уважать в нем личность и все, полезные и разумные склонности.

В трактате «Рассуждение о происхождении и основаниях неравенства среди людей», говоря о неотчетливости грани, отделяющей справедливую власть от произвола, Руссо писал: «Восстание, приводящее к умерщвлению или свержению с престола какого-нибудь султана, – акт настолько же правомерный, как и те, которые он совершал накануне, распоряжаясь жизнью и имуществом своих подданных. Одна только сила служила ему опорой, сила его и ниспровергла». Идею законности революционного переворота Руссо формулирует в «Общественном договоре» словами о том, что народ имеет право «сбросить с себя ярмо» и «вернуть себе свободу», отнятую тем или иным деспотом. Только воля народа, по мнению Руссо, вправе создавать законы и устанавливать правительства. Народ, создавая государство, должен подчинить ему частные интересы, поддерживать равенство граждан, препятствовать возникновению имущественного неравенства. Бертран Рассел в «Истории западной философии», комментируя данное сочинение, так пишет: «Идеи первого сочинения были разработаны во втором трактате – «Рассуждение о неравенстве» (1754), который не был премирован. Он утверждал, что «человек по натуре своей добр и только общество делает его плохим» — антитеза доктрине первородного греха и спасения в церкви. Подобно большинству политических теоретиков его века, он говорил о естественном состоянии, хотя отчасти гипотетическом, как о «положении», которое не существует больше, возможно, никогда не существовало, вероятно, никогда не будет существовать и о котором, тем не менее, необходимо иметь представление, для того чтобы правильно судить о нашем теперешнем состоянии». Естественный закон должен быть выведен из естественного состояния, но, поскольку нам не известно о естественном человеке, невозможно определить закон, первоначально предписанный или наилучшим образом подходящий ему. Все, что мы можем знать, — это то, что воля тех, кто подчинен ему, должна сознавать свою подчиненность, и это должно прямо вытекать из голоса природы. Он не возражает против естественного неравенства в отношении возраста, здоровья, ума и пр., но только против неравенства, возникающего из-за привилегий, дозволенных обычаем».

С отношением Руссо к историческому прогрессу был тесно связан его взгляд на роль науки и искусства в жизни общества. В «Рассуждении о науках и искусствах» и в «Письме к Д’Аламберу» он высказывает мысль, что развитие наук и искусств, представляющих собой, по его мнению, лишь лживые развлечения привилегированной знати, способствуют ухудшению нравов.

Эстетический критерий Руссо – это верховенство чувств и близость к природе, это прославление ее созданий и, прежде всего, главного творения природы – человека. Основу художественного творчества Руссо представляют переживания и поступки, страдания и любовь простых людей, причем он противопоставляет их персонажам, жившим в атмосфере эгоизма и разврата. Так, например, в поучительном романе «Юлия, или Новая Элоиза» любовь и идиллия природы противопоставлены ложной культуре и цивилизации. Здесь подробно изложена история большой любви разночинца Сен-Пре и Юлии, богатой аристократки. Но эта нежная и чистая любовь, пройдя через глубокие переживания, завершилась несчастьем. Юлия по воле отца и вследствие сословных традиций вынуждена была вступить в брак с нелюбимым человеком. В этом художественно-лирическом романе с большой силой подчеркнута мысль, что в условиях цивилизации с ее сословными привилегиями и пороками молодые люди, которым природа все дала для счастья, рискуют быть оскорбленными и униженными в своих личных благородных чувствах. Более того, в этом обществе, по рассуждению Руссо, господствующим принципом чаще всего являются не добродетель, а цивилизованное зло. В романе «Эмиль, или О воспитании» Руссо изложил свои педагогические взгляды, теснейшим образом связанные со всей его идейной концепцией. Основная мысль педагогической теории Руссо выражена в изречении, ставшем знаменитым: «Все прекрасно, когда выходит из рук творца, все портится под руками человека». В соответствии с этим положением Руссо считает, что задача педагога заключается в том, чтобы способствовать развитию прекрасных естественных свойств человека.

В вопросах религии и антропологии Руссо занимал, такую же позицию как Ламетри и Шопенгауэр. Хотя, некоторые исследователи творчества Руссо, например Рассел, и пытаются вменить последнему теизм и веру в бога, основывая свои мнения на некоторых (очень малых) высказываниях философа. Но, все же, положа руку на сердце, необходимо признать, исходя не из слов самого Руссо, а из содержания его произведений, атеизм у него достиг апогея – это был удар в самую основу теологической морали, от которого церковь, по крайней мере, в Европе, уже не смогла оправиться, тем более тогда, когда теологию активно начали уничтожать философы немецкого классицизма. Первый из них Кант, затем Шопенгауэр, и, наконец, Ницше развеял прах христианства по ветру. Руссо в «Исповеди» словами викария так говорит: «По милости Неба мы освободились, наконец, от этого ужасающего нагромождения философии. Мы можем быть людьми, не будучи учеными. Избавившись от необходимости тратить нашу жизнь на изучение морали, мы с меньшими затратами имеем более надежного руководителя в этом бесконечном лабиринте людских мнений». Наши естественные чувства, утверждает он, ведут нас к тому, чтобы служить общему интересу, тогда как разум побуждает к эгоизму. Мы, поэтому, должны следовать не разуму, а чувству, чтобы быть добродетельными. Естественная религия, как называет викарий свою доктрину, не нуждается в откровении. Если бы человек слушал только то, что Бог говорит его сердцу, то в мире существовала бы только одна религия. Если бы Бог являл себя только определенным людям, то это могло бы быть известно только через людские словесные показания, которые подвержены ошибкам. Естественная религия обладает тем преимуществом, что она открывается непосредственно каждому. Существует любопытный отрывок относительно ада. Викарий не знает, подвергаются ли нечестивцы вечным мукам, и говорит несколько высокомерно, что судьба нечестивцев не особенно интересует его. Но в целом он склоняется к мысли, что страдания ада не вечны. Однако возможно, он в этом уверен, что спасение распространяется не только на членов какой-либо одной церкви.

По-видимому, именно отвержение откровения и ада было в первую очередь тем, что глубоко потрясло французское правительство и городской совет Женевы. Отвержение разума в пользу сердца не было, по мнению Рассела, достижением: «Действительно, — пишет он, — никто не думал о таком способе отвержения разума до тех пор, пока разум выступал на стороне религиозной веры. Руссо и его последователи, как это считал Вольтер, разум противопоставляли религии, следовательно, долой разум! Кроме того, разум был неясен и труден: дикарь, даже когда он был сыт, не мог понять онтологического доказательства, и, однако, дикарь является хранилищем всей необходимой мудрости. Дикарь Руссо, который не был дикарем, известным антропологам, был хорошим мужем и добрым отцом; он был лишен жадности и имел религию естественной доброты. Он был удобной личностью, но если бы он мог следовать доводам доброго викария и вере в Бога, то он должен был бы быть большим философом, чем можно было ожидать от его простецкой наивности». Поэтому, Рассел, будучи, судя по всему, религиозным человеком или предрасположен к восприятию contagium psychicum религии, что видно из его слов, — «если бы я выбирал между Фомой Аквинским и Руссо, я выбрал бы Фому Аквинского», — которыми он отрицает «космологическое доказательство и остальной старый запас аргументов той сентиментальной нелогичности, которая берет начало от Руссо». И в конце своего сочинения известный толкователь, скорее всего, представитель «исторического материализма», философских взглядов вдруг, ни с того ни с сего, проводит параллель, никак не стыкующуюся с вышесказанным. Он говорит: «Общественный Договор» стал Библией большинства вождей Французской революции, но, несомненно, так же как и Библия, он не тщательно прочитан и еще в меньшей степени понят многими из последователей. Он вновь вводит привычку к метафизическим абстракциям среди теоретиков демократии, и через его доктрину о всеобщей воле делается возможной мистическая идентификация вождя с народом, которая не нуждается для своего подтверждения в ее земном средстве, как избирательная урна. Многое из философии Руссо могло быть использовано Гегелем в его защите прусской аристократии. Плоды этой практики были пожаты во время правления Робеспьера диктатуры в России и Германии (особенно в последней) являлся результатом руссоистского учения. Какие еще триумфы будущее доставит этому призраку, я не осмелюсь предсказывать». Если музыка Вагнера нравилась Гитлеру, который по сумасшествию своему творил то, что творил, и сделал эту музыку гениального композитора гимном своей власти, то разве может это означать, что Вагнер, живший в прошлом веке, и умер за пятьдесят лет до прихода Гитлера к власти, — фашист. Если, да, то также стоит называть фашистской и музыку Моцарта, которой восхищался Вагнер и.т.д. Не кажется ли вам, что, составляя такие логические умозаключения, мы приходим к временам святой инквизиции, коммунизма и самого фашизма – последние, более согласуются по сути своей с воззрениями Фомы Аквинского, чем с философией Руссо, которую Рассел уподобил гитлеризму, а противопоставил ей локковскую философию в связи с Рузвельтом. Я же, если честно сказать, не вижу никакой разницы в идеологиях Рузвельта, Гитлера, Сталина, Ленина и Черчилля – это явления одной и той же линии теологического психологизма, в которой превалирует инстинкт воля к власти. В психологии она прекрасно раскрыта Адлером, в философии, конечно же, Локк имеет более тесные сношения с ними, даже вряд ли они чем-то отличаются друг от друга. Например, воля к власти у Ницше, совсем не то, что воля к власти у Адлера; у первого она происходит как противопоставление стадному инстинкту; у второго же она не противополагается ему, а плавно его пропагандирует. И последнее по этому поводу: Шопенгауэр, как я говорил ранее, воспитывался на философии Канта, но философия Шопенгауэра не есть философия Канта, а крайняя ее противоположность. Юнг учился у Фрейда, но философия Юнга отрицает психологию Фрейда. Руссо учился у Вольтера, но чем закончилась такая учеба стоит пояснить словами самих философов. Руссо так комментировал поэму Вольтера, посвященную землетрясению в Лиссабоне (1755): «Вольтер, по видимости всегда веривший в Бога, в действительности никогда не верил ни во что, кроме дьявола, поскольку его лицемерный Бог есть преступное бытие, которое, согласно ему, находит всю свою радость в том, чтобы причинять зло. Абсурдность этой доктрины особенно возмущает в человеке, который одарен всяческими благами и который с высоты своего собственного счастья стремится вселить в своих близких отчаяние путем жестокого и ужасающего изображения серьезных бедствий, от которых он сам свободен». В другом месте Руссо написал Вольтеру (1760): «Я ненавижу вас действительно, поскольку вы так желаете этого. Но я ненавижу вас как человек, которому более подобало бы любить вас, если бы вы этого пожелали. Из всех чувств, которыми было полно мое сердце по отношению к вам, осталось только восхищение тем, что мы не можем отказаться от вашего прекрасного гения, и любим вас за ваши работы. Если в вас нет ничего, что бы я мог почитать, кроме ваших талантов, то это не моя вина». Ламетри, кстати говоря, навлек на себя гнев Вольтера, когда в своем трактате «Человек-Машина» сказал о нем, «что в портрете одного знаменитого поэта совмещается наружность негодяя с огнем Прометея».

Вольтер же так отвечал Руссо (1755) на его «Исповедь»: «Я получил вашу новую книгу против рода человеческого и благодарен вам за нее. Не было еще случая, чтобы такие способности использовались для того, чтобы сделать всех нас глупыми. Каждый стремится, читая вашу книгу, ходить на четвереньках. Но, так как я утратил эту привычку за более чем шестьдесят лет, я чувствую, к несчастью, что не смогу приобрести ее вновь. Не могу я отправиться и на поиски дикарей Канады потому, что болезни, на которые я осужден, вызывают необходимость пользоваться услугами европейского хирурга, потому, что в тех местах продолжается война, и потому, что наш пример сделает дикарей почти такими же плохими, как мы сами».

Поэтому, тогда, когда господин Рассел принялся проводить параллели в философских взглядах мыслителей, то лучше бы он сравнивал не Руссо с Декартом и Лейбницем, а увидел бы подобие философий Шопенгауэра, Ламетри и Руссо, может быть, здесь стало бы понятным, почему Гегель не перенял взгляды Руссо, учитывая отношение к Гегелю Шопенгауэра. С другой же стороны, мы видим явную связь между Кантом и Вольтером, которая очевидна. Тем более, когда примется во внимание отношение Шопенгауэра к философии Канта. Именно от Гоббса, Спинозы, Гегеля, Локка, Лейбница, Фейербаха и Канта берет свое начало марксистко-ленинская философия с ее придатками в виде диалектического и исторического материализма, то есть коммунизма и фашизма. Вот в чем уважаемый исследователь философских систем, Бертран Рассел, никак не хотел себе признаваться, ибо демократия, европейская, американская и английская этих же ветхозаветных корней.

«Руссо, апостол роковой печали,

Пришел здесь в мир, злосчастный для него,

И здесь его софизмы обретали

Красноречивой скорби волшебство,

Копаясь в ранах сердца своего,

Восторг безумья он являл в покровах

Небесной красоты, и оттого

Над книгой, полной чувств и мыслей новых,

Читатель слезы лил из глаз, дотоль суровых.

Любовь безумье страсти в нем зажгла, —

Так дуб стрела сжигает громовая,

Он ею был испепелен дотла,

Он не умел любить, не погибая,

И что же? Не красавица живая,

Не тень усопшей, вызванная сном,

Его влекла, в отчаянье ввергая, —

Нет, чистый образ, живший только в нем,

Страницы книг его зажег таким огнем.

Тот пламень – чувство к Юлии прекрасной,

Кто всех была и чище и нежней,

То поцелуев жар, увы, напрасный,

Лишь отклик дружбы находивший в ней

Но может быть, в унынье горьких дней

Отрадой мимолетного касанья

Даривший счастье выше и полней,

Чем то, каким – ничтожные созданья! –

Мы упиваемся в восторгах обладанья.

Всю жизнь он создавал себе врагов,

Он гнал друзей, любовь их отвергая,

Весь мир подозревать он был готов.

На самых близких месть его слепая

Обрушивалась, ядом обжигая, —

Так светлый разум помрачала тьма.

Но скорбь виной, болезнь ли роковая?

Не может проницательность сама

Постичь безумие под маскою ума.

И, молнией безумья озаренный,

Как пифия на троне золотом,

Он стал вещать, и дрогнули короны,

И мир таким заполыхал огнем,

Что королевства, рушась, гибли в нем,

Не так ли было с Францией, веками

Униженной, стонавшей под ярмом,

Пока не поднял ярой мести знамя

Народ, разбуженный Руссо с его друзьями.

И страшен след их воли роковой.

Они сорвали с Правды покрывало,

Разрушив ложных представлений строй,

И взором сокровенное предстало.

Они, смешав Добра и Зла начала,

Все прошлое низвергли. Для чего?

Чтоб новый трон потомство основало,

Чтоб выстроило тюрьмы для него,

И мир опять узрел насилья торжество…

…Недаром здесь Руссо капризный гений

Остановил мечты своей полет

И приютил для чистых наслаждений

Две избранных души. У этих вод

Психеи пояс распустил Эрот,

Благословив для счастья эти склоны

Там тишина и нега. Там цветет

Гармония. Над ложем светлой Роны

Там Альп возносятся блистательные троны».

( «Паломничество Чайльд-Гарольда». Байрон. Из песни третьей).

Глава XVIII. О философии экзистенциализма Сартра

«Свобода в ситуации», что, собственно говоря, и является, по Сартру, определением человеческого существования (экзистенции). Отсюда и система его воззрений получила название «экзистенциализм». Сартр поясняет, что его философское исследование направлено на то, чтобы описать человеческое существование. Его первоначальный интерес состоит не в том, чтобы сказать, на что должны быть похожи люди и на что они похожи в действительности. Таким образом, Сартр утверждает, что каждый должен делать свой собственный выбор своего мира. Однако здесь возникает проблема: ведь каждый должен делать то же самое. Выбор индивидуален, даже если один выбирает за всех людей.

В защиту своих идей от обвинения в пессимизме Сартр говорил, что неправильно рассматривать в таком духе его философию, «ибо ни одна доктрина не является более оптимистичной, так как у нее судьба человека помещается в него самого» («экзистенциализм — это гуманизм»). Хотя, мне, например, режет слух фраза «обвинение в пессимизме». С таким же успехом, ведь, можно обвинять и в оптимизме, что сообразно реалиям жизни вполне логично и уместно. Тем более тогда, когда оптимизм, в лице Кантовской «Критики практического разума» объясняет наше существование так: «Жизнь есть способность существа поступать по законам способности желания. Способность желания — это способность существа через свои представления быть причиной действительности предметов этих представлений. Удовольствие есть представление о соответствии предмета или поступка с субъективными условиями жизни, т. е. с способностью причинности, которой обладает представление в отношении действительности его объекта (или определения сил субъекта к деятельности для того, чтобы создать его)», и далее там же: «Таким образом, все материальные принципы, которые определяющее основание произвольного выбора полагают в удовольствии ли неудовольствии, испытываемых от действительности какого-нибудь предмета, совершенно одинаковы в том смысле, что все они относятся к принципу себялюбия или личного счастья». Подобный оптимизм, в свое время, был опровергнут Шопенгауэром, поэтому нам нет смысла возвращаться к нему вновь.

В своей работе «Экзистенциализм – это гуманизм» Сартр так говорит: «Для экзистенциалиста человек потому не поддается определению, что первоначально ничего собой не представляет. Человеком он становится лишь впоследствии, причем таким человеком, каким он сделает себя сам. Таким образом, нет никакой природы человека, как нет и бога, который бы ее задумал. Человек просто существует, и он не только такой, каким себя представляет, но такой, каким он хочет стать. И поскольку он представляет себя уже после того, как начинает существовать, и проявляет волю уже после того, как начинает существовать, и после этого порыва к существованию, то он есть лишь то, что сам из себя делает. Таков первый принцип экзистенциализма». Исходный же пункт экзистенциализма берет свое начало в отношении к богу. В этой же работе так говорится: «Экзистенциалисты, напротив, обеспокоены отсутствием бога, так как вместе с богом исчезает всякая возможность найти какие-либо ценности в умопостигаемом мире. Не может быть больше блага a priori, так как нет бесконечного и совершенного разума, который бы его мыслил. И нигде не записано, что благо существует, что нужно быть честным, что нельзя лгать; и это именно потому, что мы находимся на равнине, и на этой равнине живут одни только люди. Достоевский как-то писал, что «если бога нет, то все дозволено». Это – исходный пункт экзистенциализма. В самом деле, все дозволено, если бога не существует, а потому человек заброшен, ему не на что опереться ни в себе, ни вовне. Прежде всего у него нет оправданий. Действительно, если существование предшествует сущности, то ссылкой на раз навсегда данную человеческую природу ничего нельзя объяснить. Иначе говоря, нет детерминизма, человек свободен, человек – это свобода. С другой стороны, если бога нет, мы не имеем перед собой никаких моральных ценностей или предписаний». Определение же бога, у Сартра, не совсем такое, как принято его мыслить. Оно, скорее всего, мыслится им в неразрывной связи с загробной жизнью, с бессмертием. В «Словах» он, например, так пишет: «друзья могли сколько угодно упрекать меня, что я никогда не думаю о смерти, — им было невдомек, что я ни на минуту не перестаю ею жить. Сегодня я признаю их правоту, они полностью приняли условия человеческого существования, включая тревогу; я предпочел душевное спокойствие; в сущности, я действительно считал себя бессмертным; я заранее убил себя, потому что только покойники могут наслаждаться бессмертием», и далее там же: «Как приятно впадать в безнадежное отчаяние, это дает право дуться на весь мир. Сытый по горло слишком легким успехом, я вкушал прелесть меланхолии, терпкую сладость обид. Предмет нежнейших забот, пресыщенный, лишенный желаний, я окунался в воображаемые страдания; восемь лет благополучия привили мне вкус к мученичеству. Моих повседневных судей, чрезмерно ко мне расположенных, я заменял неумолимым трибуналом, готовым осудить меня, не выслушав; у него-то я и хотел вырвать оправдательный приговор, почет, лавровый венец».

Идея гуманизма у Сартра выражена, как представление, что «мир находится во власти зла, спасение одно — отринуть самого себя, земные радости, осознав всю глубину крушения, отдаться созерцанию недосягаемых идей». То есть, шопенгауэровское отрицание воли, здесь, выражено в более конкретной форме, в форме психологического ощущения личности, которой свойственно страдать. И куда бы не стремился человек, обуреваемый массой оптимистических желаний, намерений, видевший в конце тоннеля свой счастливый венец, он все равно, подобно «псу, который возвращается на свою блевотину» — говоря словами апостола Петра, — придет к ощущению бесполезности и абсурдности жизни, а вслед за этим его намерением станет страх перед смертью, который и является тем злым роком, или фатумом, для человека, убивающий все его прошлые достижения. «Смерть преследовала меня, как наваждение, — писал он, — потому что я не любил жизни. Этим объясняется ужас, который мне внушала смерть. Уподобив ее славе, я сделал из смерти пункт назначения. Я захотел умереть; иногда леденящий страх сковывал мое нетерпение, но ненадолго; моя святая радость воскресала, я рвался к ослепительному мигу, когда я буду испепелен. В наших жизненных замыслах нераздельно сплетены намерения и увертки; я понимаю теперь: в безумной идее писать, чтоб искупить факт своего существования — пусть идея сама по себе чванлива и лжива, — было нечто реальное; тому доказательство, что и сейчас, пятьдесят лет спустя, я продолжаю писать. Но, поднимаясь к истокам, я вижу в ней увертку, наступление из трусости, самоубийство шиворот-навыворот; да, я жаждал смерти больше, чем эпопеи, больше, чем мученичества. Я долго опасался, что кончу дни, как начал, вне времени и пространства, что случайная смерть будет лишь отголоском случайного рождения».

Сартр проводил последовательную политику борьбы против антисемитизма и полемизировал с теми, кто считал, что антисемитизм исходит от самих евреев. Образно говоря, у Сартра евреи есть некое объективированное образование, содержанием которого является истинная борьба Сартра с коллективностью, социальностью, рациональностью, практичностью и всем общественным. В этой связи, он видел, что евреи, как нельзя лучше олицетворяют последнее, а в особенности и американизм. В эссе «Размышления о еврейском вопросе» («Портрет антисемита», СПб., Азбука-классика., 2004.) он так пишет (с.241): «Французский еврей злится на сиониста, намеренного еще больше осложнить и так уже достаточно деликатную ситуацию, а сионист, в свою очередь, злится на французского еврея, которого априори обвиняет в неаутентичности». Там же на стр. 163 он дает следующее определение антисемита: «Антисемит – это человек, который боится, нет, не евреев, конечно, — боится совести, одиночества, перемен, боится общества и мира». Здесь, мы должны указать на несоответствие формулировок, то есть абсолютно непонятно, как может человек одновременно бояться и одиночества и общества: ведь, от одиночества спасаются в обществе, а от общества в одиночестве, что, кстати говоря, было характерным для самого Сартра. И совсем непонятно, кто, собственно говоря, враждует с евреями, если они могут быть, — как и все люди на земле, — как аутентичными (рациональными), так и неаутентичности (иррациональными)? Рассматривая же мнение Сартра с точки зрения его психоструктуры, то нам такое толкование приносит определенную пользу, а именно; еврейский вопрос для самого философа есть пример объективации его воли. Дайте мне точку опоры, и я столкну землю – говорил Архимед. Такую опору, или объективную форму, сартровской воле представлял антисемитизм. На стр.227 он так определяет еврея: «В силу естественной защитной реакции этот человек, живущий мнением о нем других людей, пытается отрицать ценность мнений; справедливые суждения о вещах он склонен переносить на людей; он приближается к аналитическому рационализму инженера и рабочего, но не потому, что его формирует или притягивает мир вещей, а потому, что его отталкивает мир людей. И он выстраивает аналитическую психологию, которая удобно заменяет синтетические структуры сознания игрой интересов, соединением желанием и алгебраической суммой наклонностей. Так искусство доминировать, привлекать и убеждать становится трезвым расчетом, впрочем, в интерпретациях поведения людей с помощью всеобщих понятий, само собой, разумеется, есть риск ухода в область абстракций». Вот перед нами и возникает набросок сущности – используя мою терминологию, — отдающего типа людей, которые никоим образом не связаны с евреями. С таким же успехом юнговского экстраверта, возможно, называть евреем, но абсурдность такового очевидна. С другой же стороны Сартр верно подмечает, что антисемитизм происходит из стадной, животной, необразованной среды, в которой прекрасно приживаются всевозможные национальные идеи, призванные для того, чтобы в своих бедах всегда найти виноватого. Некая психическая функция оправдания своего существования превалирует в человеке, над тем, чтобы свое место в этом мире было более значимым. Следовательно, идеал «вечного жида», как форма объективного мира и человеческого психологизма, есть следствие отталкивающей реакции животной составляющей человека. Значит, чем ближе человек стоит на уровне своего сознательного и бессознательного развития (вне зависимости от рангов, должностей и уровня образованности) к животному, тем более он антисемитичен. Если представить себе обширную ассоциацию в психической природе человека, в виде неудовлетворенности своего объективного положения (ситуации по Сартру) относительно других (зависть и тупость), — в стадной природе человека, я повторю, — то национализм или антисемитизм есть тот ничтожный мотив, который возбуждает и вытягивает в сознание всю обширную ассоциацию. После чего, неминуемо воспроизводится действие, аналогичное действию магнитной машины испуга Сеченова. Вот поэтому, к антисемитизму и национализму, сегодня присовокупили и ксенофобию, как их источник. Но возможно ли бороться с тем, что людей освобождает от страха и, как следствие этого, объединяет в общества силами запрещений и законов? Никак. Единственное, что может еще как-нибудь повлиять на такую ситуацию, как сдерживающий фактор – это обратить внимание на тех, кто на всех углах горлопанит об антисемитизме и прочем, то есть на самих евреев. Тем более, абсурдно Гитлера причислять к антисемитам, который помимо евреев, уничтожал целиком и другие нации, или более 20 миллионов погибших русских, уже ни о чем и никому не говорят. А, читая «Портрет антисемита», невольно в сознание всплывают ассоциации с типом Ленина, который панически пугался падучей, или Сталина, который даже летом не снимал шерстяные носки, или Наполеона, который строил свои планы на принесение личности в жертву сообщества, или Фрейда, применительно к его психоанализу и теории сексуальности.

Здесь, вкратце, рассмотрим философию другого представителя экзистенциализма Карла Ясперса [41], который определяет, что задача психологии состоит в том, чтобы раскрыть содержание «шифра» или, по крайней мере, сделать ясным то обстоятельство, что в основе всех сознательных проявлений человека лежит неосознаваемая деятельность экзистенции (свободного духа), что господствующее в мире неразумное и есть источник высшей мудрости («Разум и экзистенция», 1935)

Специфика его экзистенциализма проступает у него в учении о «пограничных ситуации». То есть подлинный смысл бытия открывается в человеке лишь в моменты глубочайших жизненных потрясений (болезнь, смерть, неискупимая вина). Именно в эти периоды происходит «крушение шифра»: человек освобождается от груза своих повседневных забот (от «наличного бытия – в — мире») и от своих идеальных интересов и научных представлений о действительности (от «трансцендентального бытия – в – себе»). Перед ним открывается мир его глубокого интимного существования («озарение экзистенции») и его подлинные переживания Бога (трансцендентного). Чтобы понять историю, необходимо дать себе отчет в том, что же такое человек; в свою очередь, человеческое существование раскрывается через время, через историчность. «Жизнь человека не есть нечто чисто объективное, подобное жизни животного, а составляет одно целое с душой, которая столь же зависит от тела, сколь со своей стороны определяет его». Тут возникает проблема противоречия разума и души. Или формальная рациональность, не оставляющая места для экзистенции и свободы, или бунт против разума. По Ясперсу, «сегодня задача состоит в том, чтобы подлинный разум обосновать вновь – в самой экзистенции. Связь между ними настолько тесна, что каждый из этих моментов оказывается утраченным, если утрачивается другой. Экзистенция – есть источник бытия, разум таким источником не является, однако без него экзистенция, опирающаяся на чувство, переживание, слепой порыв, инстинкт и произвол, становится слепым насилием».

«Если экзистенция – это бытие, то разум вносит в нее начало понимания, освещения изначально темного бытия». «Пограничная ситуация» ставит индивидуума в такое положение, которое делает неизбежным осознание собственной конечности, вырывая его из мира повседневности, заботы, старости и огорчения которого обнаруживают теперь свою несущественность. И лишь по-настоящему пережив хрупкость и конечность своего существования, человек может открыть для себя трансцендентный мир, возвысится н